— Ни хрена себе, — прошептал я. — Я, оказывается, ещё и философ.
Вокруг стояли нацисты. Они что-то говорили на своём — на мове, смеялись, тыкали в меня пальцами. Один, с ножом, подошёл ближе. Ухмылялся, крутил лезвие перед лицом. Я поднял голову, посмотрел на него и вдруг улыбнулся. Широко, открыто, почти счастливо.
— Если вы не хотите, чтобы ваши яйца долетели вон до той сосны и повисли там, как ёлочные игрушки, прижмите их руками, — сказал я. — Крепко. Прямо сейчас.
Они все поняли. В глазах мелькнул страх. Тот, что с ножом, дёрнулся, но не успел. Я рванул провод.
Мир полыхнул белым. На одно бесконечное мгновение всё исчезло — звуки, страх, боль, война. Остался только свет. Чистый, тёплый, всепоглощающий. Как будто кто-то выключил старую, надоевшую киноленту и зажёг лампу в тёмной комнате. Я шагнул в этот свет. И растворился в нём.
А потом не стало ничего.
Ева сидела в кафе у окна. Погода портилась, небо затягивало тучами. Она пила кофе и смотрела на улицу. И вдруг — резкий порыв ветра ударил в стекло. Она вздрогнула. Внутри что-то ёкнуло. Сжалось, оборвалось, упало в пустоту. Она прижала руку к груди и замерла. Сердце колотилось часто-часто, а потом вдруг затихло. Будто кто-то выключил его на секунду.
Она не знала, что случилось. Не могла знать. Но почувствовала. Почувствовала, как мир стал пустее. Как будто из него вынули что-то важное. Незаменимое. Родное.
Она посмотрела в окно. Ветер стих. Тучи расступились, и на мгновение выглянуло солнце. Она зажмурилась. А когда открыла глаза, по щеке текла слеза. Она не поняла, откуда. Просто сидела и плакала, глядя на солнечный свет.
Где-то там, за сотни километров, только что умер человек, которого она любила. Человек, которого предала. Человек, который унёс с собой половину её души.
Твоё тело из созвездий родинок и веснушек.
Ему почти всегда что-то нужно.
Или окатить изгибы россыпью мурашек,
или поцелуями. Как скажешь…
Иногда найти несовершенства,
и в этом таинстве своё блаженство.
Линии, морщинки и неровности,
на пальцах бархат кожи тонкой.
И дело не в не бесконечной молодости.
Ты сияешь, вены дышат, сердце слышит,
как я его зову.
Все предрассудки разорву.
Всё, что лишнее и нам мешает
твои созвездия считать не позволяет,
вдыхать ноздрями тонкий аромат,
пьянеть и видеть, как пальцы на руках дрожат.
Они пытаются сказать мне кротко,
таинственно и нежно,
как побегут в ответ, по краю, бережно.
Простыни белоснежные, хрустящие, как флаг.
Пора говорить, это символ, а не стяг.
Не нужно больше драться, воевать,
позволь мне по ресницам тебя посчитать,