Марко реагировал острее всех, не иначе, из-за пережитого усташского террора в Кривоглавцах, в нем боролись желание мстить и желание спасти как можно больше людей. Да и я мучался тем же самым, накрывала меня время от времени настоящая достоевщина: слезинка ребенка, тварь ли я дрожащая и все такое. Но раз уж взялся за оружие, то обратного хода в пацифисты-моралисты нет — пищи, но тащи. Да и что могут сделать пацифисты, когда столкнулись такие тектонические силы? Разве что смазкой для штыка поработать. Тот самый случай, когда события поставили перед крайне ограниченным выбором — либо ты бьешься как герой, либо живешь как червь. Вот только как это донести до Марко? Нихрена я не психолог и не воспитатель, но все равно попробовал малость ему рефлексии поправить.
— Знаешь, есть такая страна, Аргентина. Отличный климат, бесчисленные стада, много земли, ее даже бесплатно раздают, только обрабатывай… — я воткнул штык лопаты в землю, поддевая очередной пласт.
Небош выкинул накопанное наверх, придвинулся поближе и утвердительно закивал:
— Тетка у меня лет пятнадцать назад туда уехала.
— Сама? — удивился я, тут же патриархат голимый, как это без мужика?
— Не, — успокоил Небош, продолжая махать лопатой, — за итальянца из Задара замуж вышла, он и увез.
— И как?
— Устроились вроде неплохо, но уже давно не пишет.
— Так вот, — вернулся я к Марко, — хотел я, когда вся эта заваруха началась, в Аргентину сдернуть. Но война и туда дотянется, англичане там немцев топят, да и местная генеральская сволочь тоже жизни не дает, нигде счастье само в руки не падает. Да и стыдно жить беглецом, нам фашистов бить надо, а не по углам отсиживаться.
— Все равно, людей жалко, — парень оперся на черенок и задумался.
— Жалко, как не жалко. Но ты пойми, что фашисты нас убивают не потому, что кто-то застрелил часового или взорвал поезд, а потому, что они фашисты. Вот они расстреляли среди заложников евреев, но они и так провозгласили, что намерены избавиться от евреев…
— И цыган, — добавил Небош.
— И славян, и вообще всех, кто их гадскому фюреру не нравится, — втолковывал я младшему без отрыва от копания. — Само взятие заложников уже является преступлением, так что изначально виновны они, а не мы. Не будь нас, людей расстреляли бы все равно, в отместку за другие акции или просто потому, что им не повезло родиться сербами, евреями, цыганами или стать коммунистами.
Марко немного отмяк, а я продолжал:
— Вон, партизаны Рогатицу взяли, что, думаешь, немцы и усташи мстить не станут? Станут, хотя бы потому, что они трусы и сволочи. Партизан-то пойди еще поймай, а простые люди — вот они,