Я подобрал винтовку, проверил патрон в патроннике и скользнул за дерево, обходя второго. Он медленно шел между буков, но наконец остановился и крикнул:
— Эй, ты где? Скоро там? Я жду! Эй!
— Скоро, — я ткнул стволом в основание черепа. — Замри.
Четник застыл.
— Пискнешь — убью. Медленно, садись на колени, винтовку клади на землю, вот так. Руки за голову.
Я откинул ногой его карабин и врезал прикладом по башке с такой силой, что ложа треснула. Быстро обобрал тело, метнулся к первому — тоже не дышит, выпотрошил и его карманы. Ну что, живем — есть оружие, есть патроны, есть две гранаты, есть сухари, бойтесь меня! Мало их пало, надо еще!
Сколько я шел вслед за бригадами, не знаю. Чем дальше, тем труднее — и с едой беда, я же не Марко, чтобы ловко тырить куриц. И медленней, перед каждой ночевкой уйма времени уходила, чтобы расставить сторожки вроде вьетнамских ловушек — вбить острые колышки, натянуть незаметную ветку поперек тропы, собрать горку камней, чтобы она с грохотом рассыпалась при попытке наступить на нее. Уж больно не хотелось снова вляпаться, каждый раз, как вспоминал — душили злость и обида на собственную бестолковость.
Раз в два дня выходил к людям, долго высматривал одиноких пастухов или дровосеков, и чтобы без оружия. Первый, серб, все посматривал то на мою винтовку, то на лежащий в отдалении топор и отвечал, как на допросе — нет, не был, не знаю, не помню.
Выбесил он меня, хотел я по-хорошему договориться, но пришлось просто забрать небогатую еду, кусок сыра и хлеб. Оставил ему денег и только потом понял, что этим расписался в принадлежности к партизанам — что четники, что домобраны в такой ситуации просто отобрали бы. И что с сербами надо поосторожнее — стоило мне отойти, как он подхватил топор и припустил вниз, несмотря на то, что жалился, что ему позарез надо срочно закончить вырубку. Побежал, небось, итальянцам стучать, чтобы получить соли или риса.
Дальше я выбирал только мусульман, по фескам. Кричал «Добрый день!» издалека, чтобы не пугать, а потом научился и правильному приветствию.
— Аллах е са нама, младичу, — степенно поздоровался пожилой усач.
— Аллах акбар, — на автомате ответил я и, как оказалось, верно.
Вот так вот, с бошняками я воевал в девяностых, а тут они к партизанам относились либо равнодушно, либо сочувственно — только партизаны не считали их людьми второго сорта. Так что со сведениями у меня наладилось, появилась и кое-какая еда, а вот организм уставал все больше. И чертовы вши никак не выводились. Несколько раз я находил муравейники возле бочажков, прятал свою снарягу, кидал одежду муравьям, чтоб выели вшей, а сам пытался отмыться импровизированной мочалкой из травы и листьев.