— Вы хорошие парни, и вот что я вам скажу напоследок! Не ходите по Сисацкой, особенно ближе к углу с Загребской!
— Патрули? — понятливо уточнил Рудольф.
— Здесь даже комендатуры нет! — скривился Мартин. — Но там гостиница, офицеры, нашему брату солдату… Сами понимаете. Нас если на гауптвахту, так хоть отдохнем. А вам домой надо, сын-ик!-ки.
Зольдбухи и верпассы у нас самые настоящие, но лишние вопросы нафиг не сдались и я искренне поблагодарил:
— Спасибо, камрад!
Расставшись с деньгами, которые конобар принял, не переставая услужливо кланяться, мы расправили кителя под ремнями и, забрав сдачу до пфеннига (да-да, я смотрел «Вариант ‘Омега»), вывалились на улицу.
Гомон и плач мы услышали сразу — сверху, с Мославины, совсем молодые парни, кто в черной форме, но большинство просто с хорватскими повязками и в усташских пилотках, гнали толпу людей разного возраста, мужчин, женщин и детей.
— Цыгане, что ли? — недоумевал Руди.
— Нет, — процедил сквозь зубы Марко. — Сербы.
Я тут же обнял братца за плечо и плотно притиснул его к себе, чтобы не сорвался. А мимо провели первую группу, мужчин старше среднего, запыленных, с ввалившимися глазами, в рваных одежде и обуви.
Что называется, не ждали — по сведениям Верховного штаба, волна сгонов и переселений в Хорватии закончилась, оставшихся сербов принуждали к переходу в католичество. А тут… прямо Сараево год назад, вплоть до того, что совсем мальчишка в черном, вряд ли старше Марко, врезал прикладом шаркающему дедку:
— Давай, свинья, пошевеливайся!
Остальные конвойные заржали, глядя, как седоусый дед, хватаясь руками за воздух, от удара пролетел вперед на несколько шагов и влип в спину впереди идущему. Тот вздрогнул, споткнулся и вжал голову в плечи.
Еще до того, как в хвосте колонны ударил выстрел. Юнец в черной пилотке передернул затвор, осклабился и сапогом оттолкнул упавшее тело в канаву.
— С-сволочи, — вполголоса бросил Руди. — Мало в прошлом году награбили, мало им контрибуций и двойных налогов…
— Куда их? — выдавил деревянным голосом Марко
— В Ясеновац. Или в Градишку, тут вдоль Уны несколько лагерей…
Рудольф хотел что-то добавить, но на втором этаже гостионицы распахнулось окно и я не удержался, повернулся посмотреть. Вместо Верицы там с сигаретой в руке появился эсэсовец, гауптманн или как он там, с прилизанным пробором. Он мазнул по нам рассеянным взглядом, затянулся, оглядел колонну сербов, поморщился от рыдающих детей, замер, резко повернулся в нашу сторону и уставился прямо на меня.
Придавленная обильной едой чуйка завопила «Опасность!»