Сошлись на том, что партизаны проведут демонстративную диверсию в Гойло. Не Техас, не Самотлор, но двадцать тысяч тонн нефти в год полсотни хиленьких насосов там качали. По первым прикидкам Арсо и его штабных, охраны на месте присутствует полста немцев и сотни полторы домобранов, так что вполне возможно провести войсковую операцию, стянув к Гойло несколько отрядов.
Но это долго и муторно, с неизбежными потерями, и без гарантии нанесения «ущерба, несовместимого с жизнью». Поджечь резервуары дело-то нехитрое, но после пожара все быстро восстановят, а если уж браться, надо все критически важное оборудование выносить в ноль.
Почти сразу, как вернулись от Аттертона, мне начали втирать о политической важности диверсии. Ага, им политика, а крайним опять я. Но определенные выгоды я из такого положения извлек. Во-первых, стряс с Верховного штаба официальный статус инструктора (со смертным приговором, оборжаться можно), более того, с правом командовать местными отрядами в части выполнения задачи.
Я когда такое требование выкатил, включившийся в процесс подготовки Иво посмеялся и спросил:
— Может, тебе еще и авиацию подчинить?
— Какую, нахрен, авиацию?
— Партизанскую, — наслаждался произведенным эффектом Рибар.
Нет, я знал, что ближе к концу войны у НОАЮ даже военно-морские силы образовались, но вот чтобы авиация, да еще в 1942 году? Оказалось, два летчика хорватских ВВС перелетели в партизанскую зону около освобожденного Приедора и теперь на вооружении тамошних партизан имеется целых два биплана. А от Приедора до Гойло — всего пятьдесят километров, двадцать минут лету.
Во-вторых, собрал всех своих в кучу, включая Альбину и Живку и даже Луку. Правда, мне к ним добавили еще одного совсем неожиданного бойца — чемпиона Югославии по футболу Гиллера. Он давно уже занимался тренерской работой, но попал под мобилизацию банатских фольксдойчей. Просидел несколько месяцев в учебном лагере в Среме, послушал веселые рассказы о действиях батальона «Принц Ойген» и при первом же увольнении дал деру к партизанам. И теперь он учил меня быть немцем, вернее, изображать немецкого солдата. С языком-то проблем у меня нет, но вот все эти мелочи — как носить форму, как себя вести, что можно себе позволить в присутствии офицера и так далее… Не то чтобы без этого никак, но — «нэ помэшает». Готовивший нас Ранкович не исключал, что придется действовать под видом немцев, а на мои возражения, что рожу мою по всей Югославии знают, утешал, что Хорватия настолько независима, что на бумаги белградского гестапо кладет с прибором и там меня не разыскивают. И что нехрен бояться нового человека в группе, его, дескать, многократно проверили.