Я сидела на террасе, обмахиваясь веером, и с содроганием читала о том, что происходило в Париже еще в конце зимы и весной. Хроника событий читалась как сводка с затянувшегося театра военных действий.
Газеты пестрели подробностями так называемого «Дня кинжалов», случившегося двадцать восьмого февраля. Сотни преданных дворян, вооружившись пистолетами и кинжалами, тайно проникли во дворец Тюильри, чтобы защитить короля Людовика. В это время Лафайет со своей Национальной гвардией усмирял очередной бунт в Венсене. Когда гвардейцы вернулись, во дворце едва не началась бойня: солдаты решили, что аристократы хотят похитить монарха. И Людовик, этот вечно сомневающийся, добрый, но слабый человек, отдал приказ своим защитникам сложить оружие. Дворян, униженных и обезоруженных, под улюлюканье толпы насильно выдворили из дворца.
«Он сам лишает себя последних преданных клинков», — с горечью подумала я, откладывая газету.
Дальше — больше. Двадцать пятого марта Франция официально разорвала дипломатические отношения с Ватиканом. А второго апреля умер граф Мирабо — человек, который своим львиным рыком завел мотор революции, но в последнее время отчаянно пытался спасти монархию, получая за это тайное жалованье от двора. Собрание в едином порыве превратило строящуюся церковь Святой Женевьевы в Пантеон — усыпальницу для великих людей нации. Четвертого мая останки Мирабо с невероятной помпой поместили туда первыми.
Я, помнящая историю своего мира, лишь горько усмехнулась: пройдет совсем немного времени, тайная переписка Мирабо с королем будет найдена, и этого «великого гражданина» с позором вышвырнут из Пантеона.
От мрачных мыслей меня отвлек визит самого лорда Гамильтона. Высокий, элегантный дипломат пребывал в великолепном, почти юношеском расположении духа.
— Леди Анна, вы прекрасны, как флорентийская мадонна, — галантно поклонился он, целуя мне руку. — Неаполитанское солнце идет вам на пользу.
— Благодарю, милорд. Я в неоплатном долгу перед вами за прессу. Хоть новости из Парижа и заставляют кровь стынуть в жилах.
— О, французы сошли с ума, это бесспорно, — легкомысленно отмахнулся Гамильтон. — Но я пришел не для того, чтобы обсуждать сумасбродства Собрания. Я пришел попрощаться. На днях я отбываю в Лондон.
Его глаза счастливо заблестели.
— Неужели свадьба? — искренне улыбнулась я, зная о его страстном романе с прекрасной Эммой Лайон, девушкой весьма скандального прошлого, но божественной красоты.
— Именно так! — просиял сэр Уильям. — Мы обвенчаемся в Лондоне. А на обратном пути, когда мы будем возвращаться в Неаполь уже как муж и жена, я планирую заехать в Париж. Посетить Тюильри. Я должен засвидетельствовать свое почтение королю и королеве в эти темные времена. Англия не бросает своих венценосных кузенов в беде.