Архип Васильевич, неизменно сопровождавший нас в этих вылазках, стоял на берегу. Наш суровый смоленский страж, закатав штанины, заходил в воду по щиколотку и внимательно, исподлобья следил за каждым движением мальчика, готовый в любую секунду броситься на помощь. Но помощь не требовалась.
Однажды, когда солнце начало клониться к западу, окрашивая воды залива в нежно-персиковые тона, Шарль вынырнул совсем рядом со мной. Он откинул назад мокрые, потемневшие волосы, смешно фыркнул, отплевываясь от соленой воды, и повис у меня на шее, тяжело дыша.
Я обняла его мокрое, скользкое тельце, чувствуя, как бьется его маленькое сердечко.
— Тетя Анна, а мы завтра снова приедем? — спросил он, заглядывая мне в глаза с такой искренней, неподдельной надеждой, от которой у меня перехватило горло. — Архип обещал показать мне, как ловить крабов!
— Конечно приедем, мой милый, — тихо ответила я, целуя его в мокрую, пахнущую морем макушку. — Мы будем приезжать сюда каждый день, пока тебе не надоест.
Он счастливо улыбнулся и, оттолкнувшись от меня, снова нырнул, взбив фонтан брызг.
Я смотрела на него, плавающего в золотистой воде, и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно меняется. Страх за Василия Петровича, тревога за судьбу Франции, тоска по прошлой жизни — всё это отступало на второй план перед этим маленьким, живым комочком энергии.
Весь мой нерастраченный материнский инстинкт, который я когда-то пыталась заглушить дипломатическими играми и дворцовыми интригами, теперь обрушился на этого ребенка. Я любила его. Любила его звонкий смех, его серьезные, не по годам умные глаза, его бурбоновское упрямство и его детскую доверчивость.
Я спасла его от страшной, медленной смерти в башне Тампль. Но теперь я понимала, что и он спас меня. Он подарил мне тот самый смысл, которого мне так не хватало в этом чужом, жестоком восемнадцатом веке.
Я смотрела на Шарля, ныряющего за очередной ракушкой, и уже даже мысленно не называла его ни принцем, ни племянником. В глубине души, там, где не властны ни революции, ни короли, я называла его своим сыном. И ради этого мальчика я была готова перевернуть мир, если бы он посмел снова ему угрожать.
глава 41.Лето 1791 года: Газеты и скрытые послания
В Неаполь новости из бурлящей Франции всегда приходили с мучительной задержкой. Пока мы наслаждались зноем, купаниями и спелыми персиками, там вершилась история — жестокая и неотвратимая.
Моим главным окном в мир теперь стали свежие номера британских газет. Их мне любезно, с курьерами, поставлял сэр Уильям Гамильтон — британский посланник в Неаполитанском королевстве, страстный коллекционер античности и давний приятель Василия Петровича.