Жизнь на вилле текла своим чередом, пока в один из таких прозрачных, солнечных дней курьер не доставил мне долгожданный пакет из Франции.
Письмо от Василия Петровича было написано нашим излюбленным «деловым» языком, полным тонких метафор и полунамеков, чтобы ни один перлюстратор не догадался об истинном смысле послания. Муж сообщал, что его здоровье полностью восстановилось, дела по «закрытию французских филиалов» близятся к завершению, а атмосфера в столице пока стабильна.
Но один абзац заставил меня побледнеть и перечитать его трижды.
«Главные акционеры из Тюильри пребывают в прекрасном, бодром настроении, — писал граф уверенным, ровным почерком. — К слову, их младший наследник совершенно оправился от зимней простуды, вполне освоился в своей резиденции и каждый день изволит гулять в саду под присмотром гвардии».
Письмо выпало из моих ослабевших пальцев и спланировало на мраморный пол террасы.
Освоился? Гуляет в саду?!
В моей голове мгновенно вспыхнула страшная, леденящая кровь картина: парижская рождественская ночь, пронизывающий ветер и ледяное, безжизненное тельце мальчика из трущоб, которого мы спрятали под королевским балдахином.
Как освоился? Кто освоился?! Мертвый мальчик не был мертвым?!
Мой внутренний аналитик из двадцать первого века забился в панике, пытаясь найти рациональное объяснение. Впал в летаргический сон от маковой настойки, а потом очнулся? Нет, исключено, Архип лично констатировал смерть. Значит… значит, Мария-Антуанетта, обнаружив в постели мертвого простолюдина, не подняла крик. Поняв, что настоящий сын спасен, эта отчаявшаяся, гордая женщина сыграла свою собственную, жуткую партию. Она скрыла труп и нашла другого двойника! Нашла похожего сироту и выдала его за дофина, чтобы обмануть Лафайета и Национальную гвардию!
Осознание того, что прямо сейчас в Тюильри какой-то чужой ребенок играет роль наследника престола, обреченного на смерть в Тампле, ударило меня под дых. Меня охватил такой жгучий порыв, что я вскочила с кресла. Если бы не здравый смысл, я бы немедленно приказала седлать лошадей и помчалась бы обратно, к берегам Франции, в этот кровавый, закипающий Париж, чтобы вытащить оттуда своего мужа и разгадать эту дворцовую тайну.
Но в этот момент с лужайки донесся звонкий, счастливый детский смех.
Я подошла к балюстраде. Там, внизу, маленький Шарль Бурбон, которого мы теперь называли просто нашим принцем, увлеченно гонял наглых итальянских голубей. На его щеках играл здоровый южный румянец, а в глазах не было ни капли страха. Я смотрела на спасенного ребенка, и мой порыв вернуться в Париж медленно угас. Мое место было здесь. Мой долг — защищать ту жизнь, которую мы уже спасли.