Нина просто выставила вперед короткое копье, держа его двумя руками, и зверь, наткнувшись на острие, отскочил с пронзительным визгом. Они не преследовали и не пытались геройствовать, только держали стену.
Петр тем временем добил последнюю зверюгу. Подошел к дергающемуся телу, занес нож и со всей силы опустил прямо на череп.
Бой длился меньше минуты. Три тела лежали на земле, распространяя резкий запах крови и испражнений. Две другие росомахи с визгом, больше похожим на плач, рванули обратно в чащу, ломая папоротник.
Я выключил духовное зрение. Обычный мир вернулся. Оглядел своих. Дышали часто, рты приоткрыты, но паники не было. Руки не дрожали.
Зина уже вытирала нож о штанину. Слава стоял, опустив топор, и смотрел на свое левое предплечье. Убитая им росомаха, видимо в приступе агонии, перевернулась на спину и полоснула когтями в пространство, слегка его задев. Сквозь разорванный рукав темнело пятно крови: коготь снял кожу и немного мяса по всей длине — от запястья почти до локтя.
— Ранен? — спросил я, подходя.
— Царапина, — сквозь зубы сказал Слава, уже зажимая рану ладонью.
Но я видел, как побелели его костяшки.
Я оттянул его руку. Разрез был длинным, но неглубоким. Кость цела, крупные сосуды не задеты, но края раны разошлись, и кровь сочилась, хотя и без напора.
— Перевяжи. Быстро. Туго.
Зина, не дожидаясь команды, уже доставала из своей походной сумки рулон серого бинта и плоскую жестяную коробочку с мазью. Пока она, сжав губы, накладывала мазь и туго бинтовала брату руку, я смотрел в ту сторону, куда убежали росомахи.
Лес стоял неподвижно. Слишком неподвижно. Птицы не пели. Даже ветер в верхушках елей будто бы стих. У меня появилось легкое, неприятное ощущение под ложечкой — не страх, а скорее ожидание. Как перед грозой, когда воздух становится густым и заряженным. Будто лес вокруг нас затаился и выжидает.
— Не собираем трофеи, — сказал я, когда Зина закончила, завязав узел. — Не время. Двигаемся. Быстрее. Петр, ты ведешь цепь. Семен, сзади. Я — в центре.
Мы снова двинулись. Я снова включил духовное зрение. Хотя длительное использование выматывало и приводило к болям в глазах, это было лучше, чем не заметить противника.
И через полчаса такого напряженного бега я почувствовал. Впереди показалось яркое, концентрированное свечение.
Оно не пульсировало, не металось. Оно было холодным, ровным, как отполированный лед, как лунный свет на абсолютно гладкой воде. И оно расходилось кругами, окрашивая энергию вокруг в бледно-голубые тона.
По моему сигналу мы замедлили ход, продвигаясь еще осторожнее, почти на цыпочках. Подлесок стал редеть, ели стояли реже, пропуская больше света. Впереди показался просвет и поляна, залитая не только в духовном, но и во вполне реальном зрении бело-голубым светом.