Звук вышел не просто громким. Он был пронзительным и высоким, разрезав утреннюю тишину как тонкое лезвие. Мои легкие, усиленные и прокачанные постоянной циркуляцией Крови Духа, выдали такой ровный, мощный напор, что тут же со всех сторон в воздух поднялись десятки птиц.
Я замер, затаив дыхание, впитывая тишину. Ответа не было. Впрочем, это еще ничего не значило.
Двинулся дальше на север, петляя между мохнатыми елями и кривыми березами, каждые десять-пятнадцать минут останавливаясь и повторяя тот же резкий, зовущий свист.
Прошел час. Меня начало охватывать беспокойство. Могло ли что-то случиться с Вирром? Он был детенышем Зверя, сильным не по годам, но все еще неопытным волчонком. В этом лесу, даже не самом глухом, хватало опасностей и покрупнее — стаи настоящих волков, медведи, да и охотники из деревень.
Я уже собрался сменить район поиска, повернуть к ручью, где мы в последний раз расстались, когда с северо-востока, донесся вой. Негромкий, отрывистый, словно пробный, но до боли знакомый.
Улыбнувшись, пошел на звук. Через несколько минут в густых зарослях папоротника что-то мелькнуло низким, черным силуэтом.
Вирр выскочил на узкую звериную тропинку и замер, увидев меня, уши торчком, хвост опущен. Он вырос. Не сильно в длину, но лапы стали увереннее, толще в кости, грудная клетка раздалась вширь, а в пасти, когда он от волнения зевнул, блеснул уже почти полный комплект острых, как иглы, белых зубов.
Он издал короткий, радостный взлай, больше похожий на сдавленное тявканье, и бросился на меня, сметая на своем пути папоротник.
Я едва устоял на ногах, когда он всей своей массой врезался мне в грудь, передними лапами упершись в живот. Его шершавый, теплый язык заработал как поршень, вылизывая мне все лицо, шею, залезая в уши.
— Да ладно, успокойся, дурак!
Я рассмеялся, пытаясь отодвинуть его мокрую, слюнявую морду, но он тыкался ею в мои ладони, скулил высоко и прерывисто и снова норовил лизнуть в нос.
Мы повалились на мягкий, влажный мох, и я, сдаваясь, почесал его за ухом. В том самом месте, где короткая шерсть была особенно мягкой и тонкой. Он замер моментально, закрыл желтые глаза от блаженства, задрал голову и издал глубокий, урчащий, совсем не волчий звук, больше похожий на мурлыканье огромного кота.
Мы провели так, наверное, минут двадцать: он гонялся за моей движущейся рукой, пытаясь поймать ее зубами, я боролся с ним — осторожно, контролируя силу, чтобы не придавить. А потом просто сидел, прислонившись к сосне, обняв его за мощную, уже не щенячью шею, чувствуя, как теплое, живое, упругое тело часто и ровно дышит рядом.