Я отсчитал пятьдесят копеек, и монеты звякнули в его мозолистой грязной ладони. Он сгреб их, кивнул, не меняя выражения лица, и отмахнулся, пропуская меня внутрь.
На улицах было оживленно, как всегда в это время дня. Пахло жареным луком с ближайших жаровен, свежим конским навозом и сладковатым дымком из пекарни.
Не смог отказать себе в маленькой, глупой слабости: купил у уличного торговца, кричавшего «Сахарные петушки!», леденец на палочке — мутно-желтый, с белыми разводами внутри. Сосал его, медленно бродя по уже знакомым улочкам Нижней Слободы, и незнакомая, приторная сладость расплывалась по языку. Деньги в кармане давали призрачное, но ощутимое чувство какой-то временной опоры.
Я не планировал маршрута. Просто шел, куда глядели глаза, отдаваясь течению толпы, и в итоге свернул на более широкую, оживленную улицу, вымощенную неровным булыжником.
И в конце улицы, за высоким, узорчатым кованым забором с острыми навершиями, увидел большое мрачное здание из темно-серого кирпича, с остроконечной черепичной крышей и узкими, стрельчатыми окнами.
На массивных чугунных створках ворот, да и на самом фасаде за забором повторялся все тот же знакомый, бросающийся в глаза символ — вставший на дыбы медведь. Но главное поместье Топтыгиных было где-то в другом, парадном районе, а это…
Я прищурился, пригляделся к аккуратной вывеске над аркой ворот, выкованной из черного металла: «Городская Академия. Основана и содержится кланом Топтыгиных».
Вот она. Место, где учились Ваня, Федя и Фая. Меня кольнуло что-то острое и чуждое — не зависть, а скорее любопытство. Каково это — ходить сюда каждый день? Учиться не украдкой, подсматривая через щель в заборе или слушая краем уха, а сидеть в чистых, светлых классах, где тебе все подробно объяснят, покажут?
Я уже собрался развернуться и уйти — незачем светиться тут лишний раз, даже в толпе, — но ноги словно приросли к месту. Стоял я далеко от ворот, в глубокой тени выступающего эркера соседнего каменного дома. Выглядел, благодаря седине и резким чертам, совершенно не похоже на себя старого. И главное — для всего этого города, кроме, возможно, одной-единственной Фаи, я был мертв.
Шанс, что меня случайно узнают в этой сутолоке, был призрачным, почти нулевым. Так что остался на месте, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню стены, и просто наблюдал, сложив руки на груди.
Примерно через полчаса массивные ворота академии открылись изнутри. На улицу начали высыпать ученики. Мальчишки и девчонки, парни и девушки примерно от тринадцати до, наверное, двадцати лет.