Двери распахнуты. Большая спальня. Пышная кровать с балдахином.
Елисавет насмешливо окликнула спящую Правительницу:
— Доброе утро, сестрица! Пора вставать!
Та резко села в постели, оглядев присутствующих. Она уже всё поняла, в отличие от испуганной графини Менгден, в ужасе забившейся в углу постели Правительницы.
— Елисавет, пощади мою семью. Детей пощади. Христом Богом прошу. Я всё подпишу.
Елисавета Петровна кивнула.
— Лесток! Бумаги и перо!
Личный медик Цесаревны положил на прикроватный столик искомое и протянул Правительнице перо. Та молча поставила свои подписи в местах, на которые указывал Лесток.
Анна Леопольдовна подняла глаза на тётушку.
— Я прошу оставить мою фрейлину графиню Менгден при мне.
Императрица Елисавета Петровна благосклонно кивнула.
— Да ради Бога. Забирай с собой, если она не против. Мне всё равно.
— Спасибо.
Их увели.
Что ж, пора и в Тронный зал.
— Взять под охрану все входы в зал. Отряд личной охраны со мной.
Трон.
Елисавет села на него. Коленки дрожали. Господи-Боже… Неужели всё так просто? Или это какая-то ловушка?
Четверть часа не поступало вообще никаких известий. Наконец появился Шувалов.
— Ваше Императорское Величество! Антон Ульрих взят под стражу прямо из постели.
— Благодарю, граф. Я этого не забуду. Что дети?
Тот поклонился Императрице в некотором смущении.
— Ваше Императорское Величество…
— Что?
— Как вы и повелели, мы не стали пугать маленького Ивана и ждали, когда он проснётся. Он открыл глаза и закричал, увидев нас. Его успокоили. Он под охраной. А при аресте Екатерины Антоновны один из наших уронил сестру Ивана. Головой об пол. Она жива, но, я не знаю…
Императрица Елисавета Первая потёрла переносицу.
— Иван жив?
— Цел и невредим, Государыня. Напуган только.
За окном вставал зимний рассвет.
Утро новой эпохи.
Императрица Елисавета Петровна
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ВЫБОРГСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. ТЕРИОКИ.16 (27) декабря 1741 года.
Маркиз уже давно не разделял мнения что женщины менее умны. Ему случалось даже проигрывать в интригах дамам. Женский ум практичнее и изворотливее мужского. Только чувственность знакомых Жаку дам не оставляла им шанса перед его опытом и холодной самоуверенностью. И это обстоятельство не могло исправить ни богатство, ни корона!
Да. Даже корона.
«Ах, какая непростительная минутная слабость! Всего несколько строк, которые могут изменить всю европейскую политику!» — думал де ла Шетарди самодовольно прохаживаясь у таверны. Его прямо пекло жаром письмо, лежащее сейчас во внутреннем кармане на его груди. Точнее, та записка, которая внутри опечатанного им конверта. Строптивица, получившая из его рук корону, не понимает ещё с кем связалась. Она думает, что может играть с ним, с его Королем, отказавшись от обещанного и оговоренного? Наивное дитя, на поле взрослых игр.