— Бежало мимо.
— И чем?
— Бебутом,- отвечаю
— Чем-чем?
— Ну, тем клинком что мне оставили, — уже злюсь я, — вон валяется в крови.
Полусабля русская пехотная 18 век (1762).
— Полусаблей? Да, дела. Хм. Как он только прорвался, не понимаю. Я ж его ещё на подлёте картечью сбил. Вроде.
Киваю. Спасибо Корфу, а достал бы меня второй. Но, отпуская, страх, как тот автор «жжёт».
— Вот именно, что «вроде». А они живее всех живых, что тот Ленин.
Вопросительный взгляд:
— Лени́н? При чём здесь монастырь?
Киваю, злясь на свой язык. Хорошо хоть под Потсдамом действительно есть этот Лени́н.
— Да закрыть его никак не могут, — отшучиваюсь и перевожу тему, — Николай Андреевич, у меня рука горит. Сильно.
— Прости, Бебут, тебе тоже прилетело дробью. Вскользь. Я не видел тебя в возке. У тебя там ссадины только, я их уже порохом прижег. Ничего страшного. До свадьбы заживёт. Вот если бы он тебе голову откусил, то было бы некрасиво. А так — ерунда. Шрамы украшают мужчину. Спи. Силы понадобятся…
РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ-БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года.
Лежу. Всё болит. Даже приятно. Жив, курилка.
Вчера как отбились от стаи и пересекли границу Польши — влетели сюда. Фон Корф сразу в лучший дом постучал. Войт (староста местный) господ (нас) увидел и в дом позвал. Я тоже зашел. Хоть воды колодезной выпил и себя перевязал чем нашлось. Товарищей осмотрел и к лошадям. Видно, здесь меня и отрубило на сеновале.
Ощупываю «одеяло»: тулуп. Добротный. Кто-то меня укрыл. Да и сопит рядом на сеновале кто-то. Или это лошади сопят? Вряд ли. Явно человек.
Поднимаю корпус. Осматриваюсь.
— Пан’е, для чьего нье спишь? Може чьего потребуешь?
Девичий, почти детский шёпот, вернул меня в мир.
Тушка выражает готовность «потребовать». Интересуюсь:
— Як твое имя, паночка?
— Пан, кашуб? — говорит ночь справа удивлённо.
— По бабушке, — почти не вру я, — так кто ты, эхо?
Легкий смешок.
— Грася, отрочека Войта.
ОТРОЧЕЦА! Дочка значит. Какое хорошее слово. Запомнить надо.
— Как ты тут оказалась?
Лёгкая заминка. Переводит вопрос.
— Вьец отец нас деци на сено послал до лёжка, а тут вы…
Значит мы не одни. Ну может и хорошо, хоть и жаль.
— А шкурой меня кто прикрыл? Ты?
— Не. Отче! — уже с зевком ответила отроковица.
Ну, спи-спи, дитя. Меня тоже клонит спать. В погоне натерпелся…
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 3 (14) января 1742 года.
Власть всесильна, но она никому не даёт о своей бренности забыть. Особенно властителю.
Ушаков склонился в почтительном поклоне.
Императрица была раздражена.