Я поднял правую руку и сжал кулак. Разжал. Согнул пальцы. Никакой боли. Я аккуратно, чтобы не привлекать внимания, присел — полный присед, на корточки — и встал. Колено сработало как механизм, в который вложили все детали: плавно, без хруста, без той тянущей боли под чашечкой, с которой я прожил последние три года.
Целое колено.
Дёмин сказал: не пущу, будешь обузой. Он был прав. Здесь я не буду обузой.
Здесь — это сорок первый год, начало самой кровопролитной войны в истории. Здесь каждый день — это несколько тысяч убитых. Здесь за четыре года погибнет столько, что цифра не помещается в голове.
И здесь у меня наконец есть тело, которое может делать то, что я умею.
Я не успел додумать эту мысль до конца. Гром пришёл с запада.
Не раскат — сплошной, катящийся, как будто где-то за горизонтом обрушился весь запас грома за все годы разом. Земля под колёсами вагона слегка вздрогнула. Боец рядом повернул голову.
— Гроза, что ли?
— Нет, — сказал я. — Не гроза.
Я смотрел на запад, на розовеющее небо. В вагоне за спиной начали просыпаться. Тот особый шум, который бывает, когда много людей одновременно понимают: что-то не так, — но ещё не понимают что.
— Слушай, — сказал я бойцу. — Где ваш ротный?
— В соседнем вагоне, должно быть. Капустин.
— Скажи ему, чтобы шёл сюда. Быстро.
— Это с чего ты…
— Быстро.
Что-то в голосе сработало. Боец затушил самокрутку о стену вагона и пошёл.
Я стоял в дверном проёме и смотрел на запад.
Меня не взяли на войну, которую я понимал и хотел. Зато бросили на войну, которую я знал — в самую её чёрную точку, в июнь сорок первого, в теплушку у Бреста, в тело рядового с семью классами образования.
Иногда думаешь, что выбора нет. Оказывается, выбор просто приходит в другой форме.
На западе разгоралось.
Война началась.
Меня зовут Ларин Сергей Иванович, тысяча девятьсот двадцать первого года рождения, призван Воронежским РВК, образование семь классов, холост.
Я прочитал это в красноармейской книжке, пока Капустин ещё не пришёл. Документы лежали в вещмешке под нарами — клеёнчатый конверт, немного влажный по краям. Я открыл его аккуратно, изучил за три минуты, убрал обратно.
Итого: я — деревенский парень из Воронежской области, призванный весной сорок первого. До армии, судя по мозолям на руках этого тела, работал физически — скорее всего в поле или на заводе. Семь классов — это значит, читает, считает, но не более. Никакой специальной подготовки. Никаких отличительных навыков.
Легенда так себе. Но другой нет, и не будет.
Гул с запада не прекращался. Он нарастал медленно — не взрывами, а той низкой непрерывной нотой, которую не сразу распознаёшь как артиллерию, если никогда её не слышал. В вагоне уже почти все проснулись. Кто-то выглядывал в щели между досками. Кто-то крестился — неловко, почти стыдясь. Молодой совсем боец у дальней стены — я потом узнал, что ему было восемнадцать и звали его Петров Коля — сидел с трёхлинейкой поперёк колен и смотрел в пол с таким лицом, будто решал очень сложную задачу.