В ней что-то происходило — какое-то движение, покачивающее, неровное. Был запах: незнакомый, сложный — пот, махорка, сырое дерево, немного мочи и хлеба. Под спиной что-то твёрдое.
Я открыл глаза.
Деревянный потолок в полутора метрах от лица. Тёсаные доски, между ними щели, в щели видно серое небо. Потолок качался — нет, качался я. Точнее, то, на чём я лежал.
Нары. Деревянные жёсткие нары.
Я сел. Медленно, ожидая головокружения, — не было. Тело слушалось — но как-то странно, как будто масштаб изменился. Я посмотрел на руки.
Молодые руки.
Я смотрел на них несколько секунд. Пальцы сжались и разжались по команде — слушаются. Но это были руки двадцатилетнего. Никакого шрама на правом запястье — память о Грозном, девяносто пятый. Никакой деформации мизинца левой руки, сломанного в Сирии и неправильно сросшегося. Никаких вен, набрякших от возраста. Никаких пигментных пятен.
Чистые. Молодые.
Вагон. Товарный вагон — теплушка, с нарами в два яруса. Человек тридцать, все в форме. Советской военной форме — гимнастёрки, обмотки, пилотки. Трёхлинейки у стен и между ног.
Напротив сидел парень лет восемнадцати, конопатый, жевал из мешочка.
— Очнулся? — сказал он. — А то лежишь, лежишь. Ларин! Живой?
Ларин. Меня назвали Лариным.
— Сколько времени? — спросил я. Голос вышел чужой — выше, чем мой, моложе.
— Почти пять утра. Брест миновали уже.
Брест. Пять утра.
Я сидел на нарах и дышал. Методично. Вдох — четыре счёта, задержка — четыре, выдох — четыре. Паника — это физиология. Физиологию можно регулировать.
Что я знал точно: я не умер. Или умер, но попал не туда, куда обычно. Я был в теле — молодом, незнакомом, послушном. В советском товарном вагоне. Вокруг красноармейцы. За бортом — рассветная Белоруссия.
Брест. Пять утра. Лето.
Если это лето сорок первого — а всё указывало именно на это: форма, оружие, вагон, интонации, — то пять утра двадцать второго июня было не просто утром.
Я встал и пошёл к двери.
В дверном проёме стоял немолодой боец, курил самокрутку, смотрел в поле.
— Дай затянуться.
Он молча протянул. Я затянулся. Не курил пятнадцать лет, но сейчас было нужно. Вернул.
За дверью шла Белоруссия. Лес, поле, деревня мелькнула и пропала. Тихо. Птицы. Летнее утро — такое, какое бывает только в детстве или в снах.
Через сорок минут это утро закончится.
Я стоял и думал — быстро, структурно, без паники. Так, как умел всю профессиональную жизнь.
Первое: я в теле. Молодом, здоровом. Никаких осколков в L4. Никаких титановых пластин в колене. Это тело может бегать.
Эта мысль пришла неожиданно и ударила неожиданно сильно.