— Говорили.
— Там было написано то, что нужно, — продолжал Зуев. — Конкретные случаи, конкретные решения, конкретный результат. Без эмоций, без лишних слов. Такое читают.
Я смотрел на него.
— Зуев, — сказал я.
— Да?
— Вы целенаправленно выстраиваете систему документирования.
Он думал секунду.
— Да, — сказал он.
— Зачем?
— Потому что война когда-нибудь кончится, — сказал он. — И после войны нужно будет знать, кто что делал. Не по памяти — память ненадёжна. По документам.
— Это долгосрочный план, — сказал я.
— Я думаю долгосрочно, — сказал он. — Это не достоинство — просто устройство.
— У политрука.
— У человека, — поправил он.
Я смотрел на него. Зуев за три месяца стал понятнее — не проще, но понятнее. Я видел теперь, как он устроен: идейный, но не слепой. Системный, но не жёсткий. Думает про будущее, пока другие думают про сегодня.
— Зуев, — сказал я.
— Да.
— Вы написали ещё что-нибудь в штаб после рейда?
— Написал, — сказал он.
— Что именно?
— Подробный отчёт о рейде. Маршрут, данные, состав группы, действия при встрече с патрулём у брода. — Он помолчал. — И отдельный раздел про то, как вы говорили с немецким патрулём.
— Зачем отдельный раздел?
— Потому что это важная деталь, — сказал он. — Человек, который говорит с противником на его языке так, что тот не замечает — это исключительный случай. Такие случаи нужно документировать.
— Это может привлечь ненужное внимание.
— Это привлечёт нужное внимание, — поправил он. — Ненужное привлекут другие детали — если их неправильно интерпретируют. Я написал так, чтобы интерпретация была правильной.
— Как именно написали?
Он достал из кармана блокнот — маленький, истёртый, уже третий по счёту с начала войны.
— «Ефрейтор Ларин применил нестандартный тактический приём — легализацию в тылу противника с использованием трофейного снаряжения и знания немецкого языка. Приём позволил избежать боестолкновения, которое осложнило бы выход группы. Данный навык представляет исключительную оперативную ценность и не может быть объяснён стандартной военной подготовкой. Рекомендую рассмотреть возможность специального применения указанного бойца в разведывательных операциях глубокого тыла.»
Он закрыл блокнот.
— Последнее предложение важное, — сказал он. — Про специальное применение.
— Это может вытащить меня из батальона, — сказал я.
— Может, — согласился он. — Но поставит туда, где вы более полезны.
Я смотрел на него.
— Вы решаете за меня?
— Я даю информацию тем, кто принимает решения, — сказал он ровно. — Решать — не моя работа.
— Но влиять — ваша.
— Влиять в правильном направлении — да, — сказал он. — Это политработа в широком смысле.