Правда-то правда, но я устал. Устал смертельно, не физически — это было бы куда проще, — а той особой усталостью, что накапливается, когда представляешь не себя, а нечто громадное и абстрактное. Империю. На похоронах. Ирония судьбы, иначе не назовешь. Старый Франц-Иосиф, столп, на котором держалась не столько империя, сколько сам миропорядок, склеил ласты. И вот я, живой символ другой, северной империи, призван демонстрировать солидарность, скорбь и прочие подобающие моменту чувства. Старался, видит Всевышний, как старался. В знак особого, почти невиданного внимания, меня поместили в самое яблочко похоронной процессии, среди семьи Габсбургов. Я шел плечом к плечу с молодым императором Карлом, его супругой Цитой — у императоров не жёны, а именно супруги, это важный семантический нюанс, отделяющий сердечный выбор от государственной необходимости — и их сынишкой Отто, этаким кудрявым ангелочком, уже обремененным грузом династических ожиданий.
Полагаю, мое присутствие имееет глубокий политический смысл. Демонстрация солидарности. Мол, смотрите, граждане Европы, смотрите, тени предков: две великие империи, невзирая на мелкие дрязги и балканскую возню, плечом к плечу в горе. Как минимум — корректные, цивилизованные отношения. Молодой император, Карлу только-только тридцать исполнилось, лицо одухотворенное, но растерянное, будто он надел чужой, слишком просторный мундир. И совсем юный цесаревич-наследник, сиречь я. Начало великой дружбы? Кто знает, кто знает… История дама капризная, любит подшутить. Лично я был бы рад и просто корректным, прагматичным отношениям. Дружба монархов — штука опасная и разорительная, обычно за нее платят кровью солдаты.
Вена в трауре. И туман, густой, как молочный кисель. Киносъемке конец, но, поскольку снимает не студия А. ОТМА, меня это не беспокоит. Но настроение туман создает соответствующее моменту. Туман как символ неопределенности, тревожной и слегка пугающей.
Самым пронзительным моментом всей этой траурной мистерии стала древняя церемония у ворот церкви капуцинов. Похороны Габсбургов — это вам не просто отпевание, это сложный, отточенный веками ритуал, где каждый жест, каждое слово — символ. И вот стоим мы у этих самых ворот, гроб с телом императора — на руках у гвардейцев, а герольд стучится.
— Кто там? — раздается из-за дубовых створов.
Отвечают положенное:
— Его императорское и королевское апостолическое величество, Франц-Иосиф, император Австрии, король Венгрии, король Иерусалимский…
И в ответ — ледяное:
— Не знаем такого.
Опять стучат. Опять: