— Ну что, — зло прохрипел он, — а теперь ты согласен принять мое предложение? Ха… нет, уже нет. Поздно! Даже если ты сейчас согласишься, всё, этот поезд ушёл, Фомин. Теперь ты сдохнешь. Истечешь кровью.
Мои пальцы скользнули по ковру, по стеклянной крошке, потом легли на рукоять пистолета, и я, еще не поднявшись толком, нажал на спуск.
Бах!
Старожилова дернуло назад. Он отступил на шаг, удивленно глянул себе на грудь, где темнела первая дырка, и, похоже, даже не сразу понял, что произошло. А я выстрелил еще раз, потом еще.
Бах! Бах!
От каждого выстрела его откидывало, он пятился, пытаясь преодолеть удар и не упасть, как будто это могло его спасти, и смотрел на рубашку с тем же нелепым изумлением. Как будто эти новые дырочки, из которых уже тянулась кровь, просто не могли появиться на его теле.
И всё ещё стоял во весь рост, будто именно так намеревался окончить свою жизнь. Стоя, с гордостью хозяина — этой яхты, этой жизни, всего, чего захочет.
Ну уж нет!
— Сдохни, — прорычал я и бросился на него.
Я врезался в него всем телом, уже не думая ни о чем. Он споткнулся, полетел назад и рухнул так неловко, что затылком приложился о пол с глухим, мясистым стуком. Под головой у него сразу растеклась темно-красная лужа. Глаза оставались открытыми, смотрели на меня, только в этих глазах уже ничего не было.
Я без сил опустился на пол рядом, зажимая рану на животе, и выдохнул сквозь зубы:
— Меня… не купишь, сука, и страну не… продашь… Я отомстил за тебя, отец…
Кровь продолжала вытекать из раны, голова звенела набатом, каюта плавала перед глазами. Я с трудом нашел в себе силы выговорить в наушник:
— Иби, прием… Иби, ты меня слышишь? Черт… Иби… кого ты там зовешь?..
Дверь каюты открылась.
Вошла Эмма.
Она вошла так, будто не ступала, а скользила, виляя телом и бедрами, бесшумная, как змея в траве. В руке у нее был узкий, тонкий, чуть изогнутый японский меч — катана, и сталь в полумраке блеснула холодно и безжалостно, почти красиво.
— Обожаю холодное оружие, Егор, — сказала она, улыбаясь. — Ты, конечно, герой. Жаль, что придется тебя…
Она не договорила, а я, держась одной рукой за живот, другой все еще сжимая пистолет, поднял на нее глаза и проговорил, чувствуя, как каждое слово царапает горло:
— Ты не должна этого делать. Я сотрудник полиции.
— Я знаю, кто ты. У нас бы могло получиться, только ты пошел против нас.
— Он сдох, посмотри… У тебя нет… хозяина. Так какой смысл продолжать?
Я говорил с трудом, но не тратил сил на гнев. Мне не было даже обидно. Я сделал главное, а дальше… возможно, это уже не так и важно.