Я выпил воду залпом, потом всё-таки глотнул медовуху. Сладковатую, тёплую, с пузырьками.
Сразу стало легче. Щёки порозовели, в голове немного прояснилось.
— Ну, я пошёл за твоей зазнобой, — сказал дед Ефим. — А ты тут подкрепись, чем Бог послал.
А Бог, как оказалось, послал немало.
На столе уже стояла заварная халва, рассыпчатая, пахнущая мёдом, пироги с черёмухой, каша из какой-то крупы, настолько разваренной и воздушной, что я не понял, что это. Наверное, пшено или ячмень.
Бабуля живо метнулась в соседнюю комнату и через пару минут вернулась, протягивая мне аккуратно сложенную одежду. Это оказались широченная льняная рубаха и штаны.
— На-ка, переоденься, — сказала старуха, добродушно улыбаясь. — А то вон чумазый какой.
Я уже немного пришел в себя и внятно её поблагодарил. Умылся, переоделся в чистое и сел к столу.
— Ешь, ешь, кашу, — кивнула Агриппина. — В печи часов пять томилась. Лучшая пища, силушку возвращает, здоровье мужское поддерживает.
Я едва не поперхнулся, но поблагодарил.
Ещё были кровяная колбаса, зелень, огурцы и помидоры с огорода, сало, лук.
— Спасибо, конечно, — сказал я, — но вы столько не накладывайте. Я всё равно всё это не съем.
— Не съешь — так попробуешь, — спокойно ответила бабуля. — А сейчас и сыночки мои с работы придут, пообедают.
Я взял ложку, вдохнул духмяный пар и впервые за сутки почувствовал, что жив.
Ефим и ещё двое крепких мужиков направились к болоту. Шли споро, привычным маршрутом. Один из них, неказистый и угловатый, рыжебородый и с щербатой усмешкой, покосился на деда.
— А девка-то как, смазливая? — спросил он, приглаживая бороду. — Жалко, что не в себе. Эх…
— Да квёлая она, — отмахнулся Ефим. — Откормить бы, так и ничего была бы. Худа больно, лежит без чувств, что мёртвая горлица.
— А мне наоборот, тростинки любы, — усмехнулся щербатый. — Вот тянет меня на худосочных, не в нашу породу.
Они дошли до края выгоревшей полосы.
— Пришли, кажись, — сказал дед и снял с плеча топор.
Инструмент он прихватил не случайно. Нужно было нарубить веток и связать волокушу. Девка хоть и лёгкая, полуживая, но тащить её два километра на плече — дело хлопотное и неблагодарное.
Ефим огляделся. Зелень на краю болота не шевелилась, тишина. Нету девки. И пацана не видать. В сердце кольнуло.
— А где ж Прошка-то? — озирался старик.
Он повернулся к топи, нахмурился.
— Прохо-ор! Ты где?
Из чащи послышался тихий голос.
— Я здесь…
Мальчишка выбрался из кустов. Лицо бледное, в руках старое ружьё — парнишка вцепился в него, как в спасательный круг.
— Ох, шельмец, напужал! Случилось чего? — нахмурился Ефим. — А где девица? Ты ж её охранять должен был. Почему теперь ховаешься?