— Стебешь, Фомин?
— Никак нет, — ответил я. — Только я стал оперативником на земле, как вас на пенсию. Мне это зачем? Мне другого начальника не надо. Меня всё устраивает.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Так что давайте работать, Владимир Степанович.
— Ладно… — протянул тот, — давай, Фомин. Только аккуратней, на рожон не лезь. И вообще… по тебе сегодня звонили.
Я насторожился:
— Кто?
Он отвёл взгляд.
— Не твоего ума дело. Этого я сказать не могу. Звонили и звонили, жёваный протокол…
— Здрасьте, забор покрасьте, — хмыкнул я. — Вам звонят за меня, спрашивают, а вы даже сказать ничего не можете.
— Могу сказать одно, — буркнул он. — Это из силового ведомства. Так что не бандюки какие-то. Ты это… не передёргивай. Всё, иди, работай. И так мне тошно.
Он вытащил ещё одну сигарету, закурил.
— Егор, — сказала Иби. — Я провела визуальный анализ, у Румянцева выраженные признаки стресса и начинающейся депрессии.
— Да это и без анализа видно, — хмыкнул я.
— Ему бы к психологу.
— Ха! Кому? Степанычу? Вероятность обращения его к психологу стремится к нулю. Он их иначе как психами и не зовёт.
— При длительном подавлении стресса повышается уровень кортизола. Это приводит к нарушению сна, сужению эмоционального диапазона, снижению способности к принятию решений. Возрастает риск деструктивных форм разрядки. Проще говоря, он либо сломается, либо начнёт разрушать себя.
Я усмехнулся:
— Нет, ну в целом-то ты права, но со Степанычем разговоры разводить… мы пойдём другим путем. Лучший психолог для мента — это гранёные стаканы с жидкостью сорок градусов внутри.
Я подошёл к шкафчику. Все в отделе прекрасно знали, где Степаныч держит бутылку.
— Э, Фомин, — насторожился он. — Ты чего по моим шкафам шаришься?
Я достал два стакана, дунул в них, как когда-то делал отец. Поставил на стол.
— Давай за нашу работу, — сказал я. — Кто, как не мы, за неё тост поднимет.
Степаныч дёрнулся, побледнел.
— Фух… — выдохнул он. — Фомин… Мне аж показалось, будто твой батя… ну… ожил. Он всегда так говорил.
— Да? Не знал… — слукавил я. — Я просто так сказал.
Хотя, конечно, я всё это знал.
Я разлил. Себе плеснул в три раза меньше. Степаныч этого не заметил.
— За нашу работу, — сказал я.
— Дзынь, — ответил он и опрокинул стакан.
Алкодоктор разлился по венам Степаныча, я буквально видел эффект. Он порозовел, плечи чуть опустились, дыхание стало ровнее. Отпустило.
Поможет, главное — чтоб часто не повторял.
— А пошли они все, Фомин, — проговорил он и стукнул кулаком по столу. — Вот глотку буду грызть, если придут.
— Кто придёт, Владимир Степанович? — спросил я уже прямо. — Кто про меня узнавал?