Пенитенциарная система во Франции в конце 1917 года оставляла желать лучшего. Проще сказать — она была ужасна!
Все переплеталось в один клубок: изжившие себя структуры, колониальная система и экстренные меры военного времени. Законы не поспевали за событиями, власти как обычно реагировали на новшества вяло, предпочитая действовать по-старинке. Но это была ошибка, мир уже бесповоротно изменился, а система осталась практически той же, что и в начале века.
Из-за войны большинство тюрем оказались забиты под завязку, а ресурсы, выделяемые правительством на содержание заключенных, были весьма ограничены. Сказать проще — те бедолаги, кому не посчастливилось угодить за высокие каменные стены, попросту голодали.
Все осложнялось еще и тем, что, помимо привычных уголовников, в тюрьмы попадали и лица, арестованные по подозрению в шпионаже, и дезертиры, коих сильно прибавилось в последние месяцы, и просто разного рода эмигрантский сброд.
Когда из камеры унесли покалеченных корсиканцев, а я немного пришел в себя, Мамаду рассказал, что мы находимся в печально известной марсельской тюрьме Сен-Пьер на бульваре Онора, в которую пихали всех, кого не могли вместить камеры городских комиссариатов. Свою известность и даже славу тюрьма заслужила тем, что перед ее воротами регулярно проводились публичные казни. Гильотину оттуда не убирали никогда — она была символом этого мрачного места.
Меня просто закинули внутрь камеры, пока я был без сознания, как набитый мешок с песком. Никакому доктору разумеется не показали, а бросили в общее отделение до выяснения личности. А если сдохну прежде — плевать. Корсиканцы же, к моему несчастью, уже сидели в камере, их схватили за какую-то мелочь, скорее всего по ошибке.
Самого же Мамаду Файе задержали за буйное поведение днем ранее. После того случая, когда он потерял работу, с горя напился до такой степени, что разделся догола, бегал по городу и изображал дух одного из своих предков. Сенегалец говорил об этом, искренне недоумевая. Никого не убил, не ограбил и даже не избил. За что забрали, он не понимал…
Сейчас он был одет в рубашку и штаны — явно меньшего размера, да грубые старые башмаки — полицейские не желали лицезреть чресла черного человека и нарядили его в то, что оказалось под рукой. Но Мамаду не унывал, он вообще был человеком жизнерадостным и открытым.
А потом один из корсиканцев удивленно вгляделся в мое лицо, что-то прошептал своим и началось… на меня навалились, пытаясь убить. Не вышло.