— Товарыши! Радянськи! Я — боевкарь, Лютый. Це псевдо. Я з Украйнськой Партизанской армий, [87] з УПА. Я ж свий, я ж проты нимцив… Воны нашу сотню… в засидку… всих вбылы… я одын… а воны — за мною… Слухайте, там собакы гавкають… це егеря…
— Геллер, ты не в курсе: он по-каковски блекочет? По-польски?
Зрение окончательно прояснилось, и теперь Лютый видел, что перед ним двое совсем еще молодых парней в странной лохматой одежде в желто-зеленых разводах. Один из них как раз и спросил про язык. А парень тем временем продолжал:
— Хотя нет, он не поляк. Те шипят, ровно гадюки, а этот… Чех, что ли?
— Не, Глеб, это он по-украински, — сообщил второй — могучий детина, чьи широченные плечи не мог скрыть даже этот странный лохматый балахон.
— Как это — «по-украински»? Нет же такого языка. Ты что, Моисей, «Марксизм и вопросы языкознания» не помнишь? Товарищ Сталин ясно же писал, что «…на южных окраинах — украинах используется малоросский диалект…» — процитировал он, заведя очи горе.
— Ну, это да, — согласился Моисей. — Только понимаешь, Глеб, они-то на южных окраинах считают, что это отдельный язык.
— Они-то по темности и необразованности своей могут считать все, что им в бестолковки вступит, а тебе, особенно как политруку…
Моисей вздохнул:
— Ты понимаешь, тут вот какое дело… Я вот у Шевченко читал…
— У кого⁈ — Глеб, вертевший в руках винтовку Лютого, аж присел. — Ты чего, Геллер, головой ударился? Запрещенные книги читаешь? Нет, главное, нашел кого! Черносотенного националиста, русофоба, предателя и дезертира! Ну, ты, братишка, даешь…
— Якого зрадника? Чому зрадника? — не выдержал Лютый. — Тарас Грыгоровыч Шевченко — велыкый украйнськый поет…
— Ты пока лучше помолчи в тряпочку, — посоветовал Глеб. — Тебя еще спросить забыли. Нет, ну ты, Моисей, вообще… — он выразительно повертел пальцем у виска. — Еще скажи, что у тебя этот Шевченко дома есть…
Моисей смутился.
— Нет… Ну не то чтобы… а вот…
Глеб махнул перед лицом рукой:
— Чур меня! Ты что, на самом деле запрещенку хранишь? Да вы там у себя в Хамовниках очумели, что ли⁈
Моисей потупился, а Глеб продолжал:
— Ты соображаешь, что творишь? А твои — мама, папа, бабушка?.. А любушку свою чего под монастырь подводишь? Дочь Орджоникидзе и… Ты чего ж их подставляешь? — Тут он запустил длинную матерную тираду и продолжил уже менее экспрессивно: — Геллер, ты понимаешь, что если что — тебя только Стальной отмазать сможет? Только он тебе потом сам, своей властью так вложит, что год будешь учиться на животе сидеть! — Он сплюнул. — В общем, так… Политрук Геллерман!