– Затем, что я тебе обещал…
– Так это когда было…
Пять лет.
Что такое пять лет? Пролетели и…
Дом.
Помню Землю. Душное лето. Пыль, асфальт и бензин. Софка на лавочке расселась, лавочку всю заняв… она дышала ртом и обмахивалась бумажным веером, а на соломенной белой шляпке трепетали бумажные цветы.
– Явилась, – сказала она мне, и все три подбородка меленько затряслись. – Ни стыда ни совести… хотя чего от тебя ждать…
Подъезд. Резкий запах краски и кошек. И еще, кажется, дыма. Малкольм изо всех сил старается не морщиться, но выходит не очень.
– Может, на улице подождешь?
Софка ему про меня все расскажет, начиная с лет младых… заодно просветит, какая я стерва, тварь и потаскуха, а то ишь, вбил в голову, что жениться на мне должен…
Бестолочь рыжая.
Бестолочь качает головой.
А дверь в квартиру открыта. И стоит толкнуть, как в нос ударяет такая вонь, что и я отступаю.
– Может…
– Ты сходи. – Малкольм разворачивает меня к лестнице. – А я сейчас бригаду вызову… тебе что-то из дому взять надо?
Нет.
И главное, я подчиняюсь, хотя, видят боги, я в жизни никому не подчинялась. Но тут… колени дрожат, и руки тоже, и кажется, я сама развалюсь на части.
Я не помню, как спустилась.
И оказалась на лавочке рядом с Софкой.
– Квартирку бабкину она того… уж месяц как продала, – Софка заговорила первой. – Ты-то как пропала, так и понеслось… ходила, побиралась… наши подкармливали… участковый в больничку определил, только кто ж ее там долго держать станет? Она-то на третий день и сорвалась…
Не хочу думать.
Я не виновата.
Или виновата?
Я держала ее… как умела, так и держала… ладно, толку-то думать о том, что было…
Белый фургон без опознавательных знаков припарковался у подъезда. Из фургона выбрались трое ребят в белых халатах, наброшенных поверх цивильной одежды.
– Забираешь, значит?
– Забираю.
– Думаешь, получится подлечить?
Я вздохнула.
Попробую. Здесь я вряд ли что-то смогу сделать, а вот там… там у них свои методы, и от зависимости избавляют… есть ведь не только чистка организма, но и ментальное, мать его, внушение. Только почему-то все равно было страшно.
Что внушишь человеку, от которого осталась лишь оболочка?
– Жених твой?
– Вроде того, – странно, но Софкино любопытство не внушало отвращения. Я поднялась. – Бывайте… не знаю, появлюсь ли я еще…
– Переезжаешь?
– Да.
– За границу?
– Вроде того…
– Ох и вредная ж ты, Маргарита, девка… никакого уважения к старшим, – укоризненно произнесла Софка и, взмахнув веером, велела: – Иди уж… и постарайся не просрать свою жизнь, как твоя бестолковая мамаша…
Постараюсь.
Что уж тут…
Год.