В одно мгновение даже показалось, что его чуть не уронили, но все обошлось. Только голос Лизы обрушился на кого-то бестолкового, судя ее по гневным воплям. С трудом пытаясь выразить свою мысль по-английски, Лиза шипела, что она пожалуется кому надо, что ее мужа, большого человека в своей стране, чуть не уронили на землю. В ответ кто-то заискивающе бормотал, что миссис не стоит волноваться, и белого важного мужчину немедленно доставят куда надо.
Когда в Лизином голосе внезапно появилась нотка слез, Миша не выдержал и с трудом приоткрыл глаза.
Что-то типа этого он и предполагал: как только получилось открыть глаза, как плачущий голосок жены сменился гневной отповедью:
— Ну вот! Открыл же! Значит можешь. Зачем пугаешь, злыдень изуверский! Хочешь, чтобы я совсем концы отдала в этом долбанном Марракеше? Еще связи нет, никак не могу дозвониться домой. Там родители наверно с ума сходят, узнав, что здесь землетрясение.
Миша с трудом прохрипел:
— Пить. Мы где?
— В Марракеше, только здесь землетрясение, представь себе. Ты лежал, шкафом придавленный. Шкаф огромный, пришлось на помощь звать. А у меня на ноге тумбочка какая-то лежала. Ее я сама спихнула. Нога болит, но ходить могу.
Лиза, прихрамывая и с трудом поспевая за носилками, на которых Мишу несли два марокканца, походя схватила бутылочку воды у волонтера, разносившего воду, и поднесла ее к губам Миши.
Миша видел, как из любимых глазок текли слезы, но это уже были слезы радости. Суровая жена была счастлива, ведь все было уже почти хорошо. Очень даже хорошо. Бестолковый, но такой любимый муж жив.
Ехали до больницы в военном грузовичке, и всю дорогу Мише пришлось лежать с открытыми глазами, потому что Лиза грозила побить его, если он еще раз лишится сознания. Было тяжело, но Миша твердо знал, будет хуже, если Лиза рассердится.
В небольшой больнице яблоку негде было упасть. Мишу на носилках положили прямо в коридоре, и Миша наблюдал за мельканием чужих ног рядом со своей головой. Ноги были и в щеголеватых штиблетах, и в парусиновых тапках, и резиновых вьетнамках, было много просто пыльных, грязных босых ног. Все носились и все чего-то хотели.
Как только Миша с трудом прикрывал глаза, так сразу перед ним вставали жуткие картины, как его и Лизу рвут злобные собаки, привыкшие рвать тела беглых чернокожих, или как краснокожий мужчина с дьявольским выражением лица замахивается над ним ножом, чтобы снять с него скальп. Он в страхе открывал глаза и видел все тот же обшарпанный потолок больницы, а мимо носились все те же ноги. Все кого-то звали и кого-то искали.