— Ладно, ладно, — поднимает руки в примирительном жесте. — Остаёмся, но в девять ты прыгаешь в машину, и мы едем в отель.
— Договорились, — соглашаюсь, чувствуя облегчение и разочарование одновременно. Ильдар встаёт, протягивает мне руку помочь подняться. Смотрю на его ладонь, потом на дверь.
— Никто не видит, — говорит он. — Просто помогаю жене встать. Это не харам, верно?
Закатываю глаза, но беру его руку. Сильные пальцы сжимаются вокруг моих, помогают подняться. И когда я уже встала, он не отпускает. Держит мою руку в своей, поглаживает большим пальцем костяшки. Сердце переворачивается. Смотрю на него, на этого сильного, уверенного мужчину, который вдруг показывает мне свою уязвимость. И понимаю, что влюблена. Безнадёжно, безвозвратно влюблена.
Эпилог.
Ильдар.
Смотрю на Аишу, которая что-то шепчет матери на кухне, и не могу поверить, что всего несколько месяцев назад готов был убить собственного отца за то, что он устроил.
Три гребаных месяца назад я проснулся после очередной тусовки и обнаружил в своей квартире отца. Он стоял посреди кухни и готов был меня уничтожить — за сорванную сделку, за пьяные вечеринки и за то, что я забыл, кто есть на самом деле. А я, наверное, правда забыл, что рос в мусульманской семье. Да, у нас не всё так строго, как в семье Алиевых, но родители старались воспитать во мне веру, но… всё безуспешно.
Вспоминаю тот вечер, когда Загит Гаджиев, спокойный как удав, невозмутимо сообщил, что договорился о моём сватовстве с семьей Алиевых. Я думал, он шутит. Смеялся ему в лицо. Говорил, что это средневековье, что мы не в ауле, что я не собираюсь жениться на какой-то деревенской дурочке в платке.
Но отец не шутил.
— Ты превратился в посмешище, — сказал он тогда, даже не повышая голоса. — Ведёшь себя как инфантильный мальчишка. Клубы, бабы, алкоголь. Деньги на ветер. Ни ответственности, ни мозгов.
Я разорался. Обозвал его диктатором, тираном, сказал, что он не имеет права распоряжаться моей жизнью. А он только усмехнулся — холодно, жёстко.
— Имею, — отрезал он. — Не нравится? Вали. Но без копейки. Посмотрю, как долго протянешь.
Это был удар под дых. Потому что мы оба знали правду. Несмотря на то, что я строил свой бизнес с нуля, делал это на отцовские деньги. Привык к роскоши, к тому, что всё решается само собой. Без его поддержки я был никем. Это стоило признать, а не орать, как припадочный.
— Женишься, — сказал отец. И точка.
Я ненавидел его тогда. Ненавидел всей душой.
А потом увидел её — Аишу. Это было на той дурацкой встрече семей — формальной, натянутой, неловкой. Она сидела в углу, опустив глаза, в каком-то серо-бежевом платье и хиджабе. Мышь. Серая, незаметная мышь, которая не проронила ни слова за весь вечер. Смотрела в пол, краснела, когда к ней обращались, бормотала что-то невнятное. И я возненавидел её. Возненавидел больше, чем отца. Потому что она могла отказаться. Могла сказать «нет». Могла расстроить эту клоунаду, но она молчала.