— Леди Маша.
— Мервин.
Мы стояли друг напротив друга на обочине, и я подумала: за двадцать с лишним лет, проведённых в Ашфросте, этот человек, наверное, ни разу не стоял ни перед кем без расчёта в голове. Сейчас расчёта не было. Было ровное, усталое, странно облегчённое лицо.
— Я хотел спросить, — сказал он. — Бухгалтерию поселения вы мне обещали. А чай?
— Чай у вас будет местный. Хвойный — это рикина привычка, не моя.
— Жаль. — Маленькая, сухая полуулыбка. — Я к нему привык.
— Ничего. На двадцать четвёртом году привыкнете к новому.
Он посмотрел на меня. Долго.
— Леди Маша. Если меня кто-нибудь спросит, на ком держался ваш Совет, — я отвечу честно. На бухгалтере. И когда меня будут хоронить — а это случится не от руки лорда Дариена, я надеюсь, а от обычной старости, — я попрошу написать на камне: «Свидетель.» Без имени. Имени я не заслужил.
— Имя вы заслужили утром, когда сказали правду. Хороните его, если хотите. Но напишите.
Он не ответил. Поклонился ещё раз. Сел на свою кобылу — на ту же гнедую, на которой ехал из Ашфроста, — и тронул её к восточному тракту, тому, что вёл к морю. Конвой Аэрин двинулся за ним.
Я смотрела ему вслед, пока спина его не стала точкой на дороге.
— Закрыто? — тихо спросил Кайрен.
— Закрыто, — ответила я.
И мы поехали дальше.
* * *
Ашфрост увидел нас первым.
Я не знаю, как это объяснить — просто, когда мы поднялись на последнюю гряду перед спуском в долину, и серо-голубые башни поднялись из-за деревьев, я почувствовала: замок узнал. Гул формул в фундаменте, тот самый, который я слышала числовым зрением все эти недели, — мягко колыхнулся, как кошка, поднявшая голову, когда хозяин открывает дверь.
— Он рад, — сказала я.
Кайрен посмотрел на меня. Кивнул.
— Я тоже.
Ворота были открыты. Не настежь — приоткрыты, как открывают дверь домашние, не караульные. На стене махнул кто-то из стражников. Мы спустились по серпантину, переехали мостик через ручей, поднялись к входу — и из распахнутых ворот навстречу нам вышел Рик.
Прямой. Неподвижный. В парадном камзоле, том самом, который он надевал по особым случаям. На плече — Баланс.
И вот тут случилось то, ради чего, пожалуй, стоило вернуться.
Виверн увидел меня. Замер на полсекунды — серебристая морда, голубые глаза, ушки навострились, — а потом издал такой звук, какого я в нём раньше не подозревала: тонкий, протяжный, обиженный визг существа, которое две недели терпело несправедливость. Прыгнул. Пролетел разделявшие нас три метра, вцепился мне в плащ когтями и — самое неожиданное — заплакал.
Не как ребёнок плачет. Иначе. С тоненьким, дребезжащим, очень обиженным урчанием, в котором было столько концентрированного укоризненного «вы-меня-бросили», что Кайрен на секунду отвернулся, чтобы не показать, как у него подрагивают плечи.