Он говорит это так искренне, его низкий голос обволакивает, проникая под кожу. На мгновение я почти верю ему. Но потом вспоминаю его ложь, его жестокость, его репутацию. Вспоминаю, что он постоянно врет. И отрезаю:
— Не верю!
Он тяжело вздыхает.
— Пойдем, прогуляемся по саду. Свежий воздух поможет тебе прояснить мысли.
Я соглашаюсь. В саду точно есть портал! Это мой шанс.
Мы идем по усыпанным гравием дорожкам. Гравий здесь мелкий, отполированный, иссиня-черный, словно россыпь обсидиановых осколков. Под ногами он издает тихий, мелодичный шелест, будто пересыпают драгоценные камни. Дорожки изгибаются, уводя вглубь сада, и каждый их поворот открывает новую, захватывающую дух картину.
Вокруг благоухают тысячи роз — белых, алых, чайных. Воздух густой и дурманящий от их аромата, он обволакивает, проникая в самое сердце. Белые розы не просто белые — их лепестки светятся изнутри молочным, жемчужным светом. Алые — бархатные, цвета крови, на их темных лепестках дрожат капли росы, похожие на рубины. А чайные… они переливаются всеми немыслимыми оттенками заката, от нежно-персикового до глубокого, медно-огненного. Здесь нет ни одного увядшего цветка, ни одного больного листа. Каждый куст — само совершенство.
Лиам рассказывает о цветах, о каждом кусте и каждом сорте. Его голос тихий, но властный, и в нем звучит не просто знание ботаника, а глубокая, личная связь. Он небрежно касается кончиком пальца бархатного лепестка, и роза, кажется, трепещет в ответ.
— Эта, — говорит он, указывая на почти черную розу, — цветет только в полнолуние. Ее шипы ядовиты. А вот эта, — его взгляд скользит к нежному, кремовому цветку, — лечит любые раны, но требует каплю крови в качестве платы.
Похоже, розы он любит. Страстью завоевателя, который любуется своими прекрасными трофеями. Он знает историю каждого цветка, его силу и его слабость.
Дорожка выводит нас на небольшую круглую площадь в самом сердце сада. Здесь, в окружении самых пышных роз, находится фонтан. Он вырезан из цельного куска черного мрамора, и его чаша напоминает гигантский, раскрывшийся бутон. Но вода в нем не бьет и не шумит. Она течет — сонная и медленная. Ее поверхность абсолютно гладкая, как зеркало. В ней отражается небо, которое здесь, в этом саду, кажется подернутым легкой, предзакатной дымкой.
Я стою, завороженная. Этот сад, как и его хозяин, — смертельно прекрасен. Идеальная красота, в которой каждый цветок может оказаться либо исцелением, либо ядом. И я понимаю, что он привел меня сюда не просто на прогулку. Он показал мне еще одну грань своей души — ту, где жестокость и созидание переплетены так тесно, что их уже невозможно разделить.