Не успела я опомниться, как он уже стоял возле меня, и в его глазах плясали опасные для меня огоньки.
— Вы очень загадочная женщина, Настасья Павловна, я не перестаю вами восхищаться. И если бы я не был заинтересован в вас как в художнике, то я бы точно заставил вас относиться ко мне по-другому…
Меня будто холодной водой окатило. Я сразу вспомнила нашу первую встречу, и его взгляд пропитанный похотью, который выдавал в нем охотника до женского пола. Ведь он тогда не постеснялся нас, уборщиц, оглядел каждую с ног до головы…
— Полно вам, Павел Дмитриевич, — ответила я, отводя глаза. — У вас ведь семья, детки… Да и я сама несвободная, как-никак.
— Вы же от мужа-то сбежали! — настаивал он, сделав ко мне шаг. И если бы в чертежной сейчас не было других работников, я бы не на шутку испугалась.
— Сбежала, так что ж с того? — голос мой дрогнул от нахлынувшей обиды. — От этого я гулящей не стала, чтобы каждый мог ко мне приставать!
Свиягин сокрушенно покачал головой и с досадой выдохнул:
— Иногда я жалею, что познакомился с вами при таких обстоятельствах…
Ошарашенная, я невольно стала оглядываться.
На мое счастье, остальные художники были поглощены работой, никому не было до меня дела.
Не в силах оставаться здесь после этого неприятного разговора, я, сама того не осознавая, снова направилась в гутный цех. Но мне нужно было увидеть спокойное, доброе лицо, услышать простые слова…
Как всегда, Егор был мне несказанно рад, и он даже не пытался этого скрыть.
Увидев меня, он отошел от печи, и всё его лицо озарилось такой теплой, открытой улыбкой, что на сердце сразу стало легче.
— Настасья Павловна! Какими судьбами? — спросил он, подходя.
В его глазах читался неподдельный интерес, и ни капли того похотливого блеска, что был у Свиягина.
— Да так, по делу… — соврала я, чувствуя, как краснею. Но мы оба прекрасно понимали, что никакого дела у меня здесь не было.
А когда я уже собралась с духом, чтобы излить ему душу, поделиться своим смятением, как мой взгляд машинально скользнул к дальнему входу в цех… Там, из яркого дневного света в полумрак помещения шагнули две фигуры. Впереди — высокая и до боли мне знакомая.
Туршинский!
Ледяная волна ужаса накатила на меня, сжимая горло и сковывая ноги.
Без единой мысли, повинуясь лишь животному инстинкту самосохранения, я метнулась в сторону и бросилась за огромный, пыльный ящик с селитрой. Прижавшись спиной к шершавым доскам, я затаила дыхание.
Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно было по всему цеху…
Сквозь щель между ящиками я видела, как Арсений медленно проходит возле печей, оглядывая цех холодным, оценивающим взглядом.