На столе вспыхивает экран телефона — СМС:
Дима: Солнышко, спишь?
Отвечаю коротко: нет . Убираю телефон обратно.
— Катюш?
Она сидит, закрыв лицо руками. Я не знаю, что делать. Как ей помочь?
Выставляю чашки. Чай с мелиссой. Сахар. Пряники с корицей, те самые, которые я спрятала, чтобы точно влезть в свадебное платье.
Катя всхлипывает.
— Я… я беременна, Ир, — шепчет она.
В ушах — будто вакуум. Я замираю, всё ещё с ложкой сахара в руке.
— Это же… хорошо? — говорю неуверенно. Или спрашиваю. У неё ведь никого… Или я чего-то не знаю?
— Я… не знаю, как это получилось, — лепечет она, стирая слёзы тыльной стороной ладони.
Вздыхаю, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Ну, конечно, так обычно и бывает, когда двое в постели забывают о предохранении. Стараясь не выдать своего смятения, наливаю чай в чашки и пододвигаю одну Кате.
— А отец…
Катя резко мотает головой.
— Не знает, — теребит край скатерти.
— Надо сказать! — говорю уверенно. — Ты же его любишь?
Катерина кивает, как китайский болванчик.
— Люблю. Но он… несвободен.
— Женат? — поднимаю брови. И в этот момент из зала — грохот. И протяжное мяуканье. — Тимофей! Вот пакостник!
Мой рыжий кот снова что-то уронил. Похоже, цветочный горшок.
— Прости, — бросаю через плечо и выхожу в комнату.
Зал встречает хаосом: земля, осколки и Тима, сидящий прямо в эпицентре бедствия, с видом виноватого ребёнка.
— Ну ты и хулиган, — бурчу, поднимая с пола остатки горшка. — Дождёшься у меня.
Быстро убираюсь и возвращаюсь на кухню.
— Прости, — снова говорю, садясь напротив. — Так… на чём мы?
Катя молчит.
— Кто отец? Я его знаю?
Её глаза блестят от слёз, и в этом взгляде — страх. Или стыд. Или всё сразу.
— Я не знаю, что делать, — шепчет Катя, избегая моего вопроса.
— Скажи! — Мои слова звучат слишком резко, слишком уверенно. — Он имеет право знать! Не мальчишка ведь. И должен нести ответственность. Дети есть?
Катя качает головой.
— Скажи. Я бы так сделала, — выдыхаю. Оказаться в подобной ситуации? Никогда. У меня принципы. Но подруги — затем и нужны, чтобы поддерживать друг друга, даже в самых сложных ситуациях.
— А жена? — Катерина шмыгает носом, сдерживая подступающие слёзы.
— Я не знаю, Кать, — признаюсь, чувствуя, как тревога поднимается из живота к горлу. — Это всё так… непросто. Кто отец ребёнка? Я его… знаю?
Её взгляд — долгий, тяжёлый, какой-то виноватый — пугает меня сильнее любых слов. Внутри всё сжимается.
Почему она молчит?
Сглатываю, боясь высказать вопрос, который, как в идиотском сериале, уже горит на языке.