Голос принадлежал старшему из Элваров, тому самому, кто спрашивал об основаниях развода. Теперь он стоял, положив ладонь на собственную родовую печать, и его белые волосы на висках казались серебром в свете вспыхнувших брачных кругов. Рядом с ним поднялась женщина в бордовом платье; её веер застыл у груди, глаза не отрывались от раскрытой книги.
Книга не закрывалась.
Страницы больше не метались, но и не слушались Брана. Они лежали распахнутыми на нашем имени. Моём и Дариона. Золотой узел под строкой не погас. Он мерцал неровно, словно дышал, собираясь то вспыхнуть, то уйти в глубину бумаги. Моё кольцо у края страницы грелось слабым огнём, и я вдруг подумала, что оно выглядит не брошенным, а вернувшимся туда, где его место.
— Закройте книгу, — сказал Дарион.
Сначала мне показалось, что он обращается к Брану. Потом я поняла: он сказал это не столько человеку, сколько самой Палате, закону, залу, древнему порядку, который на его глазах перестал ему повиноваться.
Бран Рихтер не пошевелился.
Я смотрела на него и видела, как быстро он собирает лицо заново. Страх, мелькнувший после звона, исчезал под привычной маской. Глаза становились суше, губы строже, подбородок поднимался. Он не мог позволить залу увидеть главу Палаты растерянным. Не после того, как колокольня назвала ложь в тот миг, когда именно он вёл обряд.
— Книгу нельзя закрывать до фиксации отклика, — произнёс Бран. — Любое самовольное прерывание старшего протокола будет считаться нарушением закона Палаты.
Его голос снова стал ровным. И от этого меня пробрал холод.
Человек, который испугался, мог ошибиться. Человек, который так быстро превратил страх в протокол, был опаснее. Он уже искал, как назвать случившееся так, чтобы правда стала не правдой, а удобным нарушением.
Кассара первой сделала шаг.
Она отступила от Дариона не в сторону дверей, а ближе к столу Палаты, и этот выбор сказал о ней больше, чем любая фраза. Другие женщины в зале жались к своим родовым местам, прятались за плечами мужчин или смотрели на потолок, откуда, казалось, ещё мог прийти новый удар колокола. Кассара подошла к закону. Не к Дариону, не ко мне. К Брану.
— Лорд Рихтер, — сказала она, и голос её прозвучал мягко, но в нём появилась тугая натянутость, которую я уже не могла не слышать. — Старые колокольни иногда откликаются на всплеск печатей. Особенно если применён старший протокол. Возможно, это не свидетельство, а искажение обряда.
Искажение.
Как быстро у неё нашлось слово.
Я повернулась к ней, чувствуя, что внутри боль всё ещё жива, но теперь под ней поднимается другое чувство. Острее. Твёрже. Если бы Кассара испугалась, я могла бы поверить, что она так же потрясена, как остальные. Но она не просто испугалась. Она начала спасать не Дариона. Она спасала обряд.