— Не надо, — сказала я.
Не знаю, к кому обращалась. К Брану, к Дариону, к самой себе.
Бран начал старший протокол:
— Перед лицом Палаты, родов и брачной книги призываю клятву признать собственное завершение. Если супруг отрекается, если род принимает, если закон не видит препятствий…
Книга раскрылась шире. Страница с нашими именами поднялась, хотя ветра в зале не было. Золотой узел под именами вспыхнул так ярко, что несколько человек заслонили глаза.
Я увидела в этом свете наш свадебный день.
Не видение, не магию — память. Дарион стоял рядом, его ладонь закрывала мою, и когда Бран Рихтер спрашивал, принимает ли глава рода эту женщину в дом Грантов, Дарион ответил без задержки. Тогда он не смотрел на роды. Он смотрел на меня.
«Принимаю не в дом. Рядом с собой».
Эти слова не вошли в обычную клятву. Я помнила, как Бран тогда слегка нахмурился, а зал притих. Дарион сказал их сам, до утверждённой формулы. Я тогда подумала, что это порыв. Красивый, гордый, его. Я не знала, имели ли эти слова силу.
Метка на запястье обожгла.
— Если между супругами больше нет клятвы, — произнёс Бран, — пусть печать погаснет.
Перо снова коснулось моего имени.
Золотой узел не погас.
Он раскрылся.
Свет ударил вверх, рассыпался над столом тонкими нитями и на мгновение сплёл между мной и Дарионом линию. Не крепкую, не ласковую. Болезненную, натянутую до предела, но живую. В зале поднялся шум. Кто-то встал. Один из представителей Палаты выронил свиток.
Дарион смотрел на свет между нами так, словно видел его впервые.
— Это невозможно, — сказал Бран.
Я услышала в его голосе то, чего раньше не было: страх.
И в этот миг Дарион сделал ошибку.
Он шагнул к книге, положил ладонь рядом с кольцом и сказал слова, которые, наверное, должны были поставить точку. Слова главы рода, привыкшего заставлять мир становиться на место.
— Между нами больше нет клятвы.
Свет в книге исчез.
На одно дыхание зал погрузился в тишину.
А потом где-то далеко, за северной стеной столицы, ударил колокол.
Звук был таким глубоким, что каменный пол под ногами дрогнул. Не обычный звон с городской башни, не праздничный удар часов, не тревожный сигнал стражи. Это был голос старой меди и древнего закона, голос высоты, о которой давно перестали говорить вслух. Он прошёл сквозь стены, через печати, через грудь каждого в зале и поднял на коже холод.
Второй удар был сильнее.
Бран Рихтер побледнел.
Кассара отступила на полшага, и впервые её лицо потеряло выученное спокойствие. Она смотрела не на Дариона, не на меня, а куда-то за стены зала, туда, где над северной частью столицы стояла заброшенная Колокольня брачных клятв. Та самая, о которой говорили как о мёртвом камне. Та, что молчала дольше человеческой жизни.