Это оказалось тяжелее любого звона.
Когда колокольня говорила, я могла злиться на её загадки. Когда показывала ленты, спорить с Оринтом, требовать смысла, цепляться за документы и видимые следы. А теперь передо мной лежали не доказательства, а три дороги, и ни одна не была чистой.
Вернуть старый брак.
Разрушить его окончательно.
Заставить Дариона самому признать правду.
Я сидела в комнате хранителя за старым столом, на котором Оринт разложил три ленты. Вернее, не совсем ленты — их отражения, как он сказал. Моя настоящая скрытая брачная лента оставалась на первом ярусе, родовая — на третьем, а та, что принадлежала голосу Дариона, проступала только там, где к ней прикасался его выбор. Колокольня не позволила снять их с мест, но к ночи на столе появились три тонких тканых следа: бело-золотой — мой, тёмно-красный с гербом Грантов — родовой, и узкий, почти чёрный, с серебряной подписью Дариона.
Они лежали рядом и не касались друг друга.
Между ними оставались узкие полосы пустого дерева, такие ровные, что мне казалось: стоит подвинуть одну ленту ближе, и весь стол ответит звоном. Я не двигала. Только смотрела, пока глаза не начинали болеть от пламени, отражённого в нитях.
Сава давно ушла в комнату записей, но, кажется, тоже не спала. Иногда оттуда доносился шорох бумаги или короткий скрип пера. Она приводила в порядок свидетельства, которые успела собрать за день, копировала отметки с приказа Брана, заносила найденный браслет Кассары в отдельную запись. Архивистка умела бороться не мечом и не огнём, а строкой. После этой ночи я впервые поняла, почему Палата боится городских архивов почти так же, как колоколов.
Оринт сидел у очага и чинил один из малых шнуров, пострадавших от печатей молчания. Он работал без суеты, но внимательно, длинными пальцами распутывая старые волокна, вплетая в них новую золотую нить, иногда прислушиваясь к тому, как шнур отзывается. Я уже не спрашивала, как можно слушать верёвку. В этой башне каждое непонятное дело рано или поздно оказывалось важным.
— Вы всё равно не уснёте, — сказал он, не поднимая головы.
Я посмотрела на него.
— Это совет или издевательство?
— Наблюдение. Советы вы всё равно принимаете выборочно.
— А если я выберу неправильно?
Оринт затянул узел на шнуре и только потом ответил:
— Неправильно для кого?
Я опустила взгляд на три ленты.
— Для себя. Для города. Для женщин, которые принесли свои ленты. Для рода Грантов. Для правды. Выберите любое, всё звучит достаточно тяжело.
— Значит, вы начали понимать цену.
Я усмехнулась без радости.
— Колокольня обещала назвать её. Пока она только ставит меня перед бездной и ждёт, насколько красиво я буду туда смотреть.