Когда он вышел, я осталась в кабинете одна.
С бумагой в руках.
С огнем лампы.
Со своим домом за стенами.
И с новой, очень трудной правдой:
я больше не боялась, что меня опять заставят вернуться туда, где я была ненужной.
Теперь я боялась другого —
что однажды захочу сама открыть дверь человеку, который наконец научился стучать.
Утро пришло тихо.
После всех этих дней тишина казалась почти чудом. Не мертвой. Не тревожной. Живой. Такой, в которой дом не задыхается от чужого жара, а просто дышит сам. На кухне уже гремела посуда, Веда ругалась на кого-то за криво нарезанный хлеб, в дальнем крыле кашляли, но без паники, без надрыва, без того страшного ощущения, будто за следующей дверью тебя уже может ждать смерть.
Я стояла у окна в кабинете и смотрела на снег.
Ночью он снова выпал свежий, чистый, и двор казался почти новым. Следы саней затянуло. Старые колеи исчезли. Крыша правого крыла лежала ровно. Навес стоял. Свет из кухни ложился на сугробы золотистым пятном. Во дворе Брен уже спорил с одним из работников о досках, и даже этот грубый утренний голос звучал для меня почти как музыка.
Дом жил.
И, глядя на него, я вдруг с такой ясностью поняла одну простую вещь, что даже пришлось опереться ладонью о подоконник.
Я больше не жду, чтобы меня кто-то назвал нужной.
Не муж.
Не род.
Не столица.
Не семья Арденов.
Я уже стала такой сама.
Это было не счастье в привычном, нежном смысле.
Скорее спокойная, тяжелая полнота.
Как если бы внутри наконец лег на место камень, который годами стоял криво и давил на все вокруг.
Стук в дверь был коротким.
Я уже знала, кто это.
— Войдите.
Рейнар вошел не сразу.
Будто и правда сначала дождался разрешения, а не просто формально услышал его. На нем был темный дорожный плащ, застегнутый до горла. Значит, собрался уезжать или, по крайней мере, решил, что должен.
От этой мысли внутри что-то дрогнуло.
Не больно.
Но остро.
— Ты уезжаешь, — сказала я.
Он кивнул.
— Сегодня к полудню.
Я медленно отвела взгляд к окну.
Конечно.
Не мог же он остаться здесь навсегда. У него столица, род, бумаги, следствие, дом, который только начал трещать под собственной ложью. И все же мысль об его отъезде легла в меня неожиданно тяжело.
— Дело в столице? — спросила я.
— Да. И не только. Если я хочу добить это до конца, нужно возвращаться лично. Слишком многие там теперь делают вид, что ничего не понимают.