И он предложил по несколько другой теме:
— Ты пойдешь к преступнику Прохорову? Это совсем другой типаж. Ты можешь ухудшить свое настроение. Да и наряд твой, — он посмотрел на ее роскошное платье иссине-льдистого цвета, — больше подходит для светского бала, чем на тюремной камеры.
— Да уж⁉ — глубоко задумалась великая княгиня. Сюда она пришла после разговоров в рабочем кабинете отца, скорее даже в прерывистом чувственном порыве. И когда вдруг оказалось, что ведомой цели нет, растеряно задумалась.
Она же не жандарм, не мужчина, в конце концов, а здесь так уныло и мрачно и пахнет очень неприятно…
Или уехать?
Мария уже было собиралась выходить отсюда, как бы согласившись со своим несносным… м-м-м… мужем, что ей здесь, в общем-то, делать нечего. Но они уже пришли к камере Прохорова, и Мария сходу передумала. Уж если приехала, то пять минут посидит, а муж теплом оградит от мрачного холода этих мест.
Пришлось Константину Николаевичу с недовольным гиканьем и междометиями провести 66 в тюремную камеру и разместить на одно из табуретов, предварительно смахнув с него невидимую пыль и крошки.
Великая княгиня, дочь императора, блестящая представительница аристократии, — ворчал он про себя, — что она здесь делает. Пусть оставит работу, надо сказать довольно грязную, профессионалам. Хотя бы мужчинам! И ведь если начнут разбираться, то виноват будет обязательно он. Как пить дать!
Он посмотрел на подследственного тяжелым взглядом. По-видимому, в нем оказалось столько раздражения, неудовольствия и откровенного гнева, что бывший писарь, а ныне просто заключенный, поежился и залебезил,вытащив на лицо слащавую улыбку. Затараторил поскорее, словно боясь, что его прервут:
— Ваше императорское высочество, ваше сиятельство, какая неожиданная честь для скромного заключенного. Я бы хоть одежду почистил, если б знал. Я бы…
Князь в раздражении отмахнулся, словно отбросил липкую шелуху никчемных слов не только от себя, но и от жены.
Повинуясь такому жесткому приказу, Прохоров замолчал, но показал, готовно сидя в углу, что, мол, вы только мне дайте отмашку, и я снова начну словоблудие. Тьфу!
Константин Николаевич еще раз тяжело на него посмотрел, спросил у присутствующих жандармов:
— Как заключенный за истекшие сутки себя в тюремной камере вел, попытки бегства, нападения, воровства не были?
От жандармов дисциплинировано ответил старший поста Огурцов.
— Ваше сиятельство — доложил он, — никакого непотребства не было. За исключением чрезмерной болтовни. Ох уж поговорить! И на службу пожалуется, и на соседей, а то и на просто прохожих. Даже пригрозили, что рот заткнем деревянным кляпом!