Третью неделю работаю я тартальщиком на нобелевских нефтепромыслах возле Баку. По местным понятиям — работа неплохая, начисляют за неё целых шестьдесят копеек в день. Угу. По двенадцать часов работы, по пятачку за час… И ни в чём себе не отказывай! Впрочем, одинокий парень на такую сумму прокормиться в состоянии, хоть и без разносолов-деликатесов вроде чая, сахара, белого хлеба. А вот прокормить семью — это навряд ли… При этом взяли меня на это «блатное» место только потому, что устроил приказчику «клёпку», как тут выражаются. То есть проставился четвертью «казённой» водки и выдал двадцать рублей ассигнациями, истратив почти всё, что имел при себе. Ну и плюс к тому, сыграло роль то, что я русский: местных кавказцев, независимо от национальности, наш приказчик недолюбливает, а «гастарбайтеров» из соседней Персии вообще не считает за людей: их удел — быть исключительно разнорабочими: «бери здесь, неси туда, иди на хрен».
Взяли меня на место рабочего, накануне искалеченного лопнувшим стальным тросом. На промыслах такое не редкость: не дай бог что случается с человеком — всё. Амба! Если не убило насмерть — свои же товарищи на чохе или куске старой парусины отнесут тебя в больницу, забитую так, что люди лежат на полу. А что ты хочешь? Больница рассчитана на тридцать мест, а меньше ста тридцати пациентов одновременно там не бывает. Ежегодно по три тысячи искалеченных работяг, а порою и более того. Техника безопасности? Три раза «ха-ха»… А как только ты, раб божий и хозяев промысла, сможешь двигаться и будешь признан «выздоровевшим» — марш в контору! Там получишь расчёт (и повезёт, если добавят червонец сверху за травму, а могут и не дать, дескать, сам виноват) — и вали вместе с семейством, если оно имеется, из хозяйского жилья куда вздумается. Ты теперь свободный человек, вот и освобождай угол…
И работал я на месте этого бедолаги, и жил на его же месте. Вернее, не столько жил, сколько спал. Рабочее общежитие у нас тут саркастически зовут «Нобелевской гробницей». Длинное одноэтажное здание с плоской крышей. Стены закопчены до такого состояния, что разобрать их первоначальный цвет невозможно. А что вы хотели? Вокруг — крохотные халупки «жилищ для семейных рабочих», напоминающих домик кума Тыквы из сказки про Чиполлино. Живущие там женщины и девчонки, дочки работяг — для отопления и готовки еды старыми тряпками собирают жижу из нефтяных луж, а уж как коптит нефть в самодельных очажках — знаменитый вулкан Эйяфьятлайокудль завистливо курит в уголочке…
Внутри «Нобелевской гробницы» на расстоянии в два шага друг от друга — длинные ряды нар в три этажа. Каждое спальное место закреплено за двумя рабочими: пока один упахивается на двенадцатичасовой смене, второй, по идее, должен отсыпаться. Хотя проспать все двенадцать часов — это нереально. До общежития нужно ещё дотопать ножками, обтереться тряпкой, смоченной в стоящем у порога ведре с пресной водой (если так можно назвать жидкость, где слой нефти на поверхности превышает объём собственно воды), что-то поесть, переодеться в «домашнее», скинув рабочую одежду и обувь прямо на пол у нар… И лишь натянув относительно чистые штаны и успевшую посереть от сажи нательную рубаху, растянуться на досках, уронив голову на обмотанное тряпкой полешко или — если малость побогаче — на туго набитый овечьей шерстью длинный валик-подушку.