Теперь они ощущали себя как одно целое, и расставаться стало страшно.
Человек за стойкой принял от них ключ. Он с утра был навеселе, а может, пил ещё с ночи и теперь разговорился. Оказывается, вчера он их принял за беженцев, что живут тут в своём лагере и норовят что-нибудь стащить в городе.
У них тут тёмные дела, а некоторые из чужаков и вовсе очень богаты. Так что беженцы его раздражали, а вот гости, которые платят наличными, – нет. «Хотя, хлопцы, вы все бородатые, а тот из вас, что похож на поляка, небрит так, что уж лучше бы он был бородат».
Еврей спросил, что тут за беженцы. Пьяница, все время срываясь локтем со стойки, сообщил, что никто этого не знает. «В ооновском лагере живут разные, иранцы кажется. Из Бангладеш. И все это не стоит тех денег, что дают нашему правительству, лучше бы у нас закапывали радиоактивный мусор, было бы выгоднее. И радиоактивный мусор не спекулирует сигаретами».
Никто не понял ничего, откуда здесь иранцы, при чём тут Бангладеш, но что возьмёшь с пьяного. Только потом, когда четверо вновь жевали гуляш в столовой, еврей вдруг поднял палец и сказал:
– Беженцы.
Никто не стал его расспрашивать. Как-то все сразу поняли, что это слово – ключ к загадке Сфинкса. Поляк, правда, предложил ещё подумать, потому что есть беженцы, что живут за чужой счёт так, что позавидует любой местный. И об этом им только что рассказали.
Молчал только немец, и когда его стали тормошить, оказалось, что он ничего не слышал. Немец отключился в тот момент, когда понял, почему ему грустно смотреть на обручальное кольцо. Его жена умерла, ей было девятнадцать, и хотя он не помнит её имени, но знает о её смерти наверняка.
Инспектор Отдела миграции по вечерам захаживал в гостиничный бар в двух шагах от его двери. Туда же приходил к знакомому бармену полицейский, ловивший фанфуриков. Бармен пил с ними сливовую водку и рассказывал о своей глухонемой любовнице. Официантку, с которой он уже спал по служебному положению, он отгонял изощрённой руганью на четырёх местных языках. Бармена звали Мирон.
– Мирку, тля, – сурово говорил полицейский. – И всё такое прочее, – добавлял он, извиняясь перед инспектором.
Напротив их постоянного столика висели венгерские обои, изображавшие местную зимнюю красоту. Часто в погребок заваливались цыгане. Работающие девицы в рискованных для маленького городка платьях двигали длинными ногами, как нефтяные станки-качалки. Поглядев на девиц и увидев неодобрительную ухмылку вышибалы, цыгане, громко что-то прокричав, уходили. Обычно инспектор с полицейским, когда не были на дежурстве, допивали коньяк в доме с видом на кладбище глубоко в полночь. Полицейский перед прощанием отлучался, и из туалета слышалось тонкое журчание.