Хотя какая трусость? Выбирать противника себе под стать вообще-то вполне себе нормально! И они даже не представляют, сколько стоит мне сил сейчас стоять в центре всеобщего, совсем недружелюбного внимания и говорить спокойным голосом, не дрожа всем телом. Потому что внутри меня трясло. Трясло так, что приходилось сжимать челюсти, чтобы они не стучали.
Трудно с каменным хлебалом заявиться в лагерь каннибалов, которые с радостью тебя сожрут, из оружия имея только ноги Аэль, и качать свои права. Качать так, будто лишь о твоей милости они ещё живы, хотя единственное, что ты можешь — забить кого-нибудь ногой. И даже не своей. Как они меня ещё по кругу не пустили, одному богу известно. Наверное, так охренели от наглости, что до сих пор переваривают.
Но другие варианты были ещё хуже. Как бы я соловьём ни пел, отдавал себе отчёт, что вырезать весь лагерь ночью не смогу при всём своём желании. Но, как правильно говорят, главное в жизни казаться, а не быть.
Я ждал ответа с замиранием сердца. Было даже тяжело дышать. Казалось, открою рот, и они услышат стук моего собственного сердца у самого горла. Не говоря уже о том, что от такого волнения мне даже стало жарко на морозе. Все смотрели на меня какими-то чуждыми взглядами, словно совершенно другие существа, не люди, однако никто не спешил срезать с меня скальп. Значит, тема с силой всё же действовала.
Вождь взглянул, но не на своего сына, а на какого-то безумного старика, увешанного всякими зубами, кусками костей, металла и прочей херни. Он больше был похож на конкретного такого обдолбанного наркошу-бомжа в оборванной одежде, ещё и золой измазанного, который, казалось, ещё чуть-чуть и от передоза кони двинет.
Короче, он посмотрел на шамана.
Тот затрясся, как будто ему в жопу засунули паяльник, и простонал:
— Только сильнейший решает, что ему принадлежит…
Я вот нихрена не понял, однако вождь, видно, уже привыкший к подобному бреду, произнёс:
— Мой сын не боится принять твой вызов.
Я откашлялся внутри себя и, очень, ОЧЕНЬ контролируя голос, произнёс:
— Тогда выходим мы один на один. Моя победа — я забираю девчонку и ухожу. Его победа — думаю, мёртвый я уже не буду беспокоиться о дальнейшей судьбе.
Побольше пафоса и громких слов хриплым низким голосом с той уверенностью, которая внутри меня вообще не водилась. Это отнимало немало сил. И пусть только кто-нибудь скажет, что я ссыкло, интересно было бы посмотреть на них на моём месте в окружении убийц и людоедов.
Сынок местного босса поднялся с места.
— Я принимаю вызов этой лживой гнусной твари, — прорычал он. — Мы сразимся, и пусть каждый возьмёт себе оружие, которое он считает нужным.