— Приказания, ваше высокоблагородие.
— Взвод — в окопы немедленно. Без суеты, но с полной выкладкой. Бугрова предупредите. Дорохова — к вам под руку. Пулемёт у Семёнова переставить, как мы с вами обсуждали в середине ноября: на вторую запасную позицию, в траверсе. Зигзаг у «уса» проверить ещё раз. Через час — подойдут из обоза ещё два ящика патронов. Распределите по отделениям, удвоите носимый боекомплект. Ковальчук уже у себя. Васильев тоже. Я сам через полчаса выйду на обход полосы роты.
— Так точно.
— Мезенцев.
— Да, ваше высокоблагородие.
— Одно. Если в какой-то момент ситуация будет очень плохой и я буду вне связи с вашей полосой — решения принимайте сами. По обстановке. Не по уставу. У меня к вам доверие.
— Понял.
— Идите.
Я вышел.
К пяти сорока утра взвод был в полном составе на позициях. Бугров успел обойти каждое отделение, я — обошёл два раза за ним. Дорохов стоял у моей ячейки, с винтовкой, в зимней шинели, с той своей особой прямой осанкой, которая у него появлялась в минуты, когда он понимал, что ответственность за людей ложится не только на ротного. Я рядом с ним был одет так же: шинель, перчатки шерстяные, револьвер в кобуре, планшет у пояса. На правом голенище — тот же нож, который Фёдор Тихонович наточил перед охотой двадцать четвёртого октября. Я за месяц его не трогал, но сегодня зачем-то его взял.
Фёдор Тихонович остался в землянке. Я его в этот час ни в траншею, ни рядом пускать не стал: денщик — не боец, у него в предстоящем нет задачи. Его дело — чтобы я, если вернусь, нашёл горячий чайник и сухую шинель. Я сам его отправил сидеть и ждать.
Пулемёт у Семёнова мы к пяти тридцати успели перенести на вторую запасную точку. В его старом гнезде остался один ствол-муляж, наспех сделанный из согнутой ветки и обрезанной доски, — не для обмана австрийской пехоты, до неё эта муляжная деталь ничего не сообщит, а для обмана их артиллерийского наблюдателя, если он будет с рассветом корректировать огонь по моему лицу переднего края. Может статься, что он потратит на это гнездо лишних два-три снаряда. Может, ни одного. В любом случае стоило.
Седых — наш бомбардир, наблюдатель от батареи Свешникова, — к этому времени тоже получил предупреждение и сидел в третьем блиндаже с ракетницей. Я за ним заехал по дороге с позиции, коротко ему сказал: «Сегодня не знаю, когда». Он понял без лишних слов, лишь проверил у себя пристёгнутые зелёную и красную ракеты и короткий список ориентиров, тот самый, который мы с ним составляли в начале ноября.
Короткие серые минуты. Ровный сухой воздух. Темнота над полем. У австрийцев — тихо.