— Сорок шестой год, — Ковальчук усмехнулся. — Я бы тебе поверил, Фёдор Тихонович, если бы не ты играл, а твой старший сын. А ты, кажется, шашки раньше не любил.
— Я их и сейчас не люблю, Кирилл Остапович. Я играю, так как вы меня просили.
— Упс. Серёга, слышал?
Я сел на нары. У меня в груди то самое «правильно» ещё стояло, и в этом стоянии сейчас ровно, ровно ложились Ковальчук со своей ухмылкой, Фёдор Тихонович со своим сорок шестым годом, жестяная крышка с шашками, пар от чайника, собственный мой чай, ждущий меня в кружке. Всё было на своих местах.
— Серёга, — Ковальчук вдруг повернулся ко мне. — Ты сегодня посветлел лицом. Я тебя такого ещё не видел.
— Я у Ржевского посветлел, Кирюха.
— Ну, Ржевский умеет. Я так никогда не умел. Я только ржать умею.
— Кирюха, — я сел рядом. — Ты умеешь.
— Что умею?
— То, что умеет Ржевский. У тебя тоже есть. Ты просто это прячешь под своё ржание.
Он посмотрел на меня сбоку. Серьёзно.
— Серёга. Я, может, и умею. Но у меня сил на это меньше. Я моложе, я глупее, я полтавский. Я у Ржевского учусь. И у тебя сейчас тоже учусь, если хочешь знать. Ты уже стал, Серёга, тем, кем хотел быть, когда впервые пришёл в полк. Это я тебе со стороны скажу, ведь мне это видно. А тебе изнутри — может не видно.
Я кивнул. Он отвернулся к шашкам.
— Фёдор Тихонович. Твой ход.
Фёдор передвинул свою шашку через поле.
Я в тот вечер больше никому ничего не рассказывал.
Я сидел у буржуйки, писал в своей отдельной записной тетради — той, которая у меня не шла ни в ротный журнал, ни в планшет, а лежала всегда под тюфяком на нарах, для меня одного, — короткий абзац:
«27 ноября 1914 года. Разговор с Р. состоялся. Ответ мой — третий вариант. Принят. Р. рассказал свою харбинскую историю. Его — тоже третий вариант. Мы с ним теперь в одном доме».
Я закрыл тетрадь. Положил её обратно под тюфяк.
В «Хронике прусской земли» у Николауса фон Ерошина, стихотворца Ордена, работавшего в тысяча триста тридцать пятом году, есть эпизод, который я в моей прежней жизни цитировал один раз, в поздней лекции по ордену, без особого акцента.
В этом эпизоде молодой брат по имени Альбрехт, недавно принятый в дом Рагнита, после того как комтур предложил ему «Bitte der Öffnung», не стал ждать трёх дней и пришёл к комтуру на следующий же вечер, с просьбой его выслушать. Николаус излагает эту историю в рифму, и рифма у него такая: «Un Albrecht saget wol / was er sach und wie er vol» — «И Альбрехт рассказал хорошо, / что видел и как нёс своё бремя». Комтур выслушал его и произнёс короткую, в одну строку, формулу: «So bist du uns gegeben» — «Так ты нам и дан». Эту формулу Николаус выделяет во всей хронике специально и в глоссарии по ней даёт пометку: «verwundene Aufnahme», «приём через раскрытие». Её применяли редко. Обычно новичка принимали по другому обряду, с чтением устава. «Verwundene Aufnahme» — когда брат сам шёл на встречный шаг и раскрывал о себе больше, чем требовалось, — применялась в домах Ордена несколько раз за весь тринадцатый и четырнадцатый век, и всегда считалась особым случаем.