— По назначению, — я повторил.
— В вашем случае назначение уже сложилось. Зигзаг в роте, записка в дивизию, Майер, возможно — декабрьский чех у Крылова. Если так пойдёт, вы за этот год в Бессарабском полку спасёте жизни сотен солдат. Не за красивые глаза. За второй слой. Это — честная сделка. Вы не краденое носите. Вы по назначению используете.
— Я об этом думал, ваше высокоблагородие. В разных формах.
— Я знаю, что думали. Я к тому, что моё заключение такое же. Вы можете перестать сомневаться в этой одной конкретной точке.
— Благодарю.
Он махнул ладонью — «не надо» — и отпил сам из своей кружки.
Через несколько минут молчания — когда я уже почувствовал, что разговор подходит к концу, — Ржевский, глядя в сторону буржуйки, произнёс ещё одну фразу.
— Мезенцев. Вам, может быть, будет легче, если я вам расскажу свою.
— Свою?
— Свою историю. Я вам в октябре обещал, что однажды её расскажу. Сегодня, пожалуй, тот день.
Я поставил кружку. Он не смотрел на меня.
— В девятьсот пятом году, в Харбине, я был подпоручиком при штабе второй маньчжурской армии. Мне было двадцать четыре. Я попал туда по знакомству — мой отец, старший делопроизводитель Варшавского окружного суда, имел переписку с одним штабным генералом, и меня из фронтового полка перевели туда как знающего немецкий. Я тогда, как вы, пользовался немецким. Я говорил на нём свободно с детства: мать моя была воспитана гувернанткой из Любека, и мы с ней дома с пяти лет говорили по-немецки, а с семи — и читали. Это моё — первый слой, если по-вашему. — Он отпил из кружки и продолжил. — В Харбине у меня случилась такая же двусмысленная история, какая, возможно, у вашего отца случилась в восемьдесят пятом. В июле девятьсот пятого мне два старших офицера принесли на подпись один документ. Один был мой прямой начальник по штабу, другой — старше его по чину, но не мой начальник, а из штаба армии. Документ касался составления списков японских пленных для отправки во Владивосток. В списке фигурировали пленные, которые, по моему собственному наблюдению двумя неделями ранее, не могли быть отправлены живыми: у них было тяжёлое состояние, двоим из них была нужна немедленная операция, которую военно-санитарные поезда во Владивосток тогда не могли обеспечить. Список ставил их в общую очередь. Я, будучи штабным офицером-переводчиком, имел доступ к данным полкового госпиталя в Харбине и знал, что по этому списку двое-трое из этих пленных не доедут.
— И что?
— И я отказался его визировать.
Он произнёс это ровно, как давно прожитую и тысячу раз пережитую фразу.