— Оставь себе, — сказала. — На память о том, что у тебя было.
Я ушла и тихо прикрыла дверь.
Не хлопнула.
Раньше — хлопнула бы. Я всегда хлопала, когда мы ругались, когда было живое, когда было за что бороться.
А тут прикрыла тихо, потому что бороться было уже не за что. Внутри всё умерло. А мёртвое не хлопает дверьми. Мёртвое закрывает тихо.
Восемь вечера. Этаж пустой.
Все свалили — вечер пятницы на носу, у людей жизнь. Остались двое. Я и она, потому что я нарочно завернул сводку. «Переделать, к утру нужно подрядчику». А переделывать может только ведущий аналитик.
Подло?
Возможно..
Зато честно с самим собой.
Она сидит за своим столом. В круге настольной лампы. Остальной этаж тонет в темноте — я везде свет погасил, оставил только над ней. Будто прожектор. Будто сцена. И на сцене — одна она.
Серая блузка. Рукава закатаны до локтя — единственная вольность, которую она себе позволяет, когда думает, что никто не видит.
Я вижу.
Тонкие запястья. Родинка на левом, у косточки. Я эту родинку наизусть знаю. Целовал когда-то каждое утро.
Сейчас бы тоже.
Но сейчас между нами двадцать метров пустого офиса и три года льда. Выхожу из кабинета, иду к ней.
Слышит шаги. Каменеет. Головы не поднимает.
— Как продвигается?
— Закончу через час. — отвечает сухо в экран. — Можете идти. Я закрою этаж.
— Подожду. Не бросать же тебя одну на ночь глядя.
— Я не маленькая.
— Я знаю.
Подтаскиваю стул, сажусь рядом. Не вплотную, но в её круг света. Она замирает на секунду, потом печатает дальше, чуть резче, чем надо.
— Покажи прогноз.
Разворачивает ко мне экран. Объясняет правки — голос спокойный, рабочий, профессиональный.
Я не смотрю в экран.
Смотрю на её профиль в тёплом свете. На прядь, выбившуюся из тугого узла. На складочку между бровями — ту же, что три года назад, когда она думала.
— …и здесь скорректировала по автопарку, — заканчивает. — Так корректно?
— Корректно. — говорю не глядел в экран. — Ты всегда была корректна.
Она поворачивает голову.
И — близко.
Слишком. Я не рассчитал, придвинулся или она повернулась. И теперь её лицо в полуметре от моего, в золотом свете, и я вижу каждую ресницу. Каждую веснушку, которую помню.
Она не отстраняется.
Секунду. Две.
Воздух между нами становится плотным, как вода. Я слышу, как она дышит — чаще, чем минуту назад. Вижу жилку на шее. Ту самую. Бьётся.
— Артём. — Тихо. С предупреждением.
— Что?
— Отодвинься.
— А ты хочешь, чтоб я отодвинулся?
Молчит.
Вот оно. Молчание вместо «да».
Три года назад она бы уже оттолкнула меня. Рявкнула, врезала по плечу. А сейчас молчит и не двигается. И смотрит мне в глаза, и в зрачках у неё плывёт то, чего она сама боится.