Он сделал так, что правда стала моим диагнозом.
Я нашла переписку случайно.
Не искала — клянусь, не искала. Я уже почти поверила, что я больная. Его телефон засветился на тумбочке ночью — пришло сообщение, экран вспыхнул в темноте. Я не хотела смотреть. Я отучила себя смотреть — это же «ревность», это «болезнь».
Но имя.
Имя и сердечко.
Я взяла телефон. Руки не дрожали — странно, но не дрожали. Я была спокойна той страшной, мёртвой спокойностью, которая хуже истерики.
Открыла и прочитала всё.
Четыре месяца. Гостиницы, командировки, которых не было, вечера, когда он «работал».
И с каждой строчкой во мне что-то… вставало на место.
Мне не стало плохо в тот момент. Мне стало — ясно.
Потому что три месяца я думала, что схожу с ума. А оказалось — я и не сходила. Я всё чувствовала правильно. Мои глаза видели правду. Мой нос не врал. Моя кожа знала.
Это не я была больная.
Это он меня сводил с ума, чтоб самому было удобнее врать.
И вот это открытие, что я не сумасшедшая, что я была права всё это время, — оно почти заслонило саму измену.
Почти.
Я разбудила его.
Села на край кровати с его телефоном в руках. Не плакала. Это было странно — я думала, буду рыдать. А я сидела сухая, спокойная, мёртвая.
— Сколько, — спросила.
Он открыл глаза. Увидел телефон в моих руках. И я заметила — заметила! — как он в первую секунду прикидывает, нельзя ли ещё раз сказать «тебе кажется».
— Вер, я…
— Сколько времени. — Голос как из-под наркоза. — И не ври. Хватит. Я три месяца чувствовала, что схожу с ума. А это не я сходила. Это ты меня сводил. Сколько?
— Четыре месяца, — сказал он.
Я кивнула, будто врач подтвердил диагноз, который я давно знала.
Я встала и начала собирать чемодан. Тот самый, с которым приехала. Спокойно. Аккуратно складывала вещи, как будто в командировку.
Он метался за мной по квартире. Хватал за руки, орал, что любит, что это ничего не значило, что он дурак, что бросит всё, что та женщина — пустое место.
— Я знаю, что пустое, — сказала я, не глядя на него. — В том и дело, Артём. Ты разменял меня не на любовь, а на пустое место. Потому что любовь — это страшно. А пустое место — нет.
Он замолчал тогда. На секунду. Будто я в него попала.
Я попала. Я всегда в него попадала — я знала его лучше, чем он сам. Только это знание мне уже было не нужно.
— Вер, не уходи. Я без тебя не умею.
— Ты без меня не умеешь, — повторила я, застёгивая чемодан. — А я без тебя теперь хотя бы спать буду спокойно. Без сердца, которое в пятках. И знаешь — это лучше, чем то, что ты называл любовью.
Я взяла вазу. Мою, зелёную, кривую, уродскую, мою любимую. Ту, что я притащила в его «стерильный бункер» как знак, что доверилась, подержала. И поставила обратно.