Три года назад
Я первой почувствовала, что что-то не так.
Не поймала на вранье — почувствовала. Кожей. Как чувствуют перемену давления перед грозой.
Он стал другим. Незаметно для чужого глаза, а я-то не чужая. Я знала каждую его интонацию, каждое движение бровей. И вот эти интонации поползли. Чуть холоднее. Чуть дальше. Чуть быстрее отворачивается.
— У тебя что-то происходит, — сказала я однажды. Тихо. Без скандала. — Я чувствую. Ты другой.
— Тебе кажется, Вер.
Два слова.
Я тогда ещё не знала, что эти два слова станут моим адом на следующие месяцы.
Он повторял их.
Каждый раз, когда я подходила близко к правде, — «тебе кажется».
— Ты поздно приходишь.
— Работа, Вер. Ты же знаешь, что у нас завал.
— От тебя пахнет чужими духами.
— Это в лифте, наверное. Ты придумываешь.
— Ты со мной почти не разговариваешь.
— Я устаю. Не накручивай.
Не накручивай. Тебе кажется. Ты придумываешь.
И самое страшное?
Я начала верить, стала сомневаться в себе. В своих глазах, которые видели, что он отводит взгляд. В своём носе, который чуял чужой запах. В своей коже, которая знала: он стал чужим.
Я думала — может, правда накручиваю? Может, я просто ревнивая истеричка? Может, со мной что-то не так?
Я начала следить за собой. Не за ним — за собой. Не слишком ли я подозрительная. Не выдумываю ли. Не порчу ли хорошему человеку жизнь своими «фантазиями».
Я перестала петь по утрам. Не специально. Просто однажды поймала себя на том, что не пою. Что внутри нет той лёгкости, из которой берётся пение. Что я хожу по собственной кухне, как по минному полю, и боюсь спросить любимого мужчину, где он был, — потому что он скажет «тебе кажется», и я опять почувствую себя сумасшедшей.
Я худела. Не спала. По ночам лежала и прокручивала: вот он сказал то, вот посмотрел так, вот задержался тогда. Складывала улики и тут же сама их рвала. «Накручиваешь, Вера. Он же сказал — кажется. Он бы не стал врать. Никогда. Это ты больная».
Я довела себя до того, что записалась к специалисту. К психотерапевту.
Чтобы лечить свою «ревность». Свою «мнительность». Свою «болезнь».
Он изменял, а лечиться пошла я.
Я никому об этом потом не рассказывала. Даже подругам не всё говорила, потому что это унизительно. Не то, что он спал с другой, а то, что я считала сумасшедшей себя. Что я извинялась перед ним. Что я говорила: «Прости, я опять накрутила, я разберусь с собой, я схожу к врачу».
Извинялась. Перед ним. За то, что он творил.
Вот что он со мной сделал. Не рога наставил — это я, возможно, пережила бы. А то, что он украл у меня меня же саму. Веру в собственный рассудок. В то, что я нормальная, здоровая, что мои глаза видят правду.