Подобная ситуация в перспективе грозила барону переворотом, что лично для него означало только одно — смерть. Только Дробыш не замечал ничего вокруг, упивался своей депрессией, словно она единственное, что осталось в этой жизни.
Тем удивительнее для всех было лицезреть утром руководителя в таком приподнятом, можно даже сказать, радостном настроении. А знающих барона получше, утренние изменения насторожили. Пришедший в себя Дробыш, если поймёт, что вокруг него творится неладное, быстро отыщет виновных и расправится с непокорными. Самозваный барон был кем угодно, только не идиотом и точно мягкостью характера не страдал.
— Пётр, когда начнем? Сил нет терпеть дурость нашего, етить его, барона, — говоривший молодой парень лет двадцати пяти пнул ближайший камень размером с кулак, отбросив на несколько шагов.
— Городинский, вот чего ты всегда бежишь впереди паровоза? Потерпи, — осадил молодого собеседника Пётр. По возрасту к имени Пётр надо было бы добавить и отчество, пятый десяток минул, однако. Только Пётр сам запрещал по отчеству его величать. Всё ему казалось, что когда обращаются по имени-отчеству, то, как бы указывают ему на возраст. А по поводу возраста у Петра «пунктик» имелся. Хотелось выглядеть в глазах окружающих моложе, чем на самом деле. И понимал, что мысли такие глупы от природы своей, однако не мог перестать думать об этом.
— Баронские волкодавы пока не с нами, — продолжил Пётр. — Как к ним подступиться, никто из наших понятия не имеет. Нужно сработать красиво, убрать только Дробыша. Нас итак мало осталось, и разбрасываться таким ресурсом, как баронские охранники, без острой необходимости попросту недальновидно.
Неожиданно со стороны берега послышался женский громкий возглас, наполненный тревожными нотками. Ему вторил другой — мужской. Раздались громкие команды десятников и заспанные дружинники, пока не понимая, что происходит, побежали к берегу, застегивались и проверяли автоматы на ходу.
Через пять минут половина лагеря стояла у кромки воды, галдела на разные голоса, обсуждая дивную картину. По широкой глади озера, к берегу, где обосновались дробышевцы, двигалась галера с опущенным парусом. Когда стали видны фигурки на борту, среди людей воцарилась гробовое молчание, будто по приказу. Каждый пытался рассмотреть, кто именно пожаловал. Установившуюся тишину нарушали лишь далеко разносящиеся всплески воды при опускании вёсел.
Вдруг кто-то громозвучно произнес:
— Бирема, как у римлян.
Спустя томительную минуту люди очнулись от зрелища. Командиры спохватились, и дружинники начали отгонять от берега зевак. Все засуетились.