Пнул диван и скомандовал:
— Подъём!
— Витя, я никуда не поеду, — со страданием в голосе промычал Гриша, смотря на меня мутными глазами.
— Ещё как поедешь, родной, обязательно поедешь. У нас сегодня первый учебный день. И ты на него попадёшь, даже если мне придётся тащить тебя силой. Вставай! —усмехнулся я и, схватив Оболенского за ногу, поволок в ванную.
Княже пытался вырваться, но его сил хватило лишь на две вялые попытки, после чего он расслабился и смирился со своей судьбой. Закинул пьянчугу в ванну, а после открыл ледяную воду. Оболенский задохнулся толи от восторга, толи от перепада температур.
Завершив водные процедуры, я закинул товарища на плечо и отнёс на кухню, где нас встретила пышная кухарка, смотрящая с осуждением.
— Родная, тащи сюда сало, — велел я.
— Как вы смеете⁈ — уперев руки в бока, возмутилась она.
— Дура! — констатировал я и добавил: — Свиное сало неси. Не видишь, барину худо? Если молоко есть или ряженка — тоже тащи.
— Ой, прошу меня простить, — покраснела кухарка и убежала выполнять мой приказ.
— Витя, я всё. Никакой академии. Мне так плохо, что я вообще ничего не хочу, — лепетал Оболенский, бессильно растекаясь по столу.
— Я это уже слышал. Сейчас тебя реанимирую. Дай только пару часов.
Пока кухарки не было, я бухнул в чайник столько заварки, что там практически не осталось места для кипятка. Когда же кухарка вернулась, отправил её чистить картошку. Сам же нарезал сало крупными кусками и закинул на сковороду, чтобы вытопить весь жир.
Белые полоски с прослойкой мяса подпрыгивали, шипя от жара. Не могу сказать, что аромат стоял прекрасный, но с голодухи слюнки потекли сами собой. Когда сало превратилось в золотистые шкварки, я отбросил их в отдельную чашку, а в вытопленный жир забросил кастрюлю нарезанного картофеля.
Двадцать минут спустя мы сидели за столом и за обе щеки уминали хрустящую картошку со шкварками и малосольными огурцами. На всякий случай убрал молочку, а то Гриша и правда не добрался бы до академии. Как ни крути, а огурцы и молочные продукты — смесь взрывоопасная.
Пока Оболенский лениво ковырял картошку, я тем временем успел смолотить две трети сковородки.
— Если не ешь, то пей, — протянул ему кружку с жидкостью, напоминающей смолу.
— Не, я это пить не буду, — глянув в кружку, побледнел Гриша, а через секунду я влил ему в глотку всю кружку чая. — Фу! Какая отрава!
— А ты картошечкой заешь, — хохотнул я, откусывая хрустящий огурчик.
Спустя час товарищу похорошело. Да и мои головная боль и сушняк прошли. Приведя себя в порядок, мы вывалились на улицу. У порога стоял автомобиль Гриши. Почему-то на капоте отпечатался след от груди какой-то дамы. Остаётся только гадать, сбили её или любили. Машина не помята, значит — второе.