Так что не сомневался: по возвращении меня точно ждет сюрприз.
Но то, что я вновь недооценил свою невероятную матушку — никаких сомнений.
Это был не сюрприз, а сюрпризище!
Как иначе назвать малышку, повисшую на моей шее со словами любви?
Натурально, с признаниями и откровениями…
Прямо сама налетела. Да с порога.
А какие нежности говорила… Я растаял, честно.
Да, надо будет обязательно в поцелуях попрактиковаться, но энтузиазм, страсть и желание я уловил. И оценил.
А раз так, то и не хрен тянуть. Не до романтики, *ля.
Подхватил Любушку на руки, пробормотал что-то, предупреждающее ее о грядущем нашем совместном безумии, и уволок любимую, наконец, в постель.
Мать у меня — самая умная женщина, которую я знаю, уж догадается, что мы будем несколько заняты в ближайшие… дни. Ну и за внуком присмотрит, ага.
Да, что-то от мозгов в башке еще осталось, поэтому начать решил с душа.
Я с улицы, малышка вся заплаканная. Освежиться нам не помешает точно.
И мне на голову холодной воды хорошо бы плеснуть, а то как бы все мои благие намерения «не спешить, не спугнуть» мою девочку в трубу не вылетели.
Слишком она прекрасна.
А я… ну, долго ждал, скажем так, да.
То, что мать что-то сотворила с Любой, я понял, потому как малышка вцепилась в меня мертвой хваткой. Так, что я с трудом разжал ее пальчики, когда быстро раздевался и помогал ей сделать то же самое. И при этом она постоянно целовала меня, куда придется, плакала и бормотала:
— Люблю тебя, Кир… ты мой герой… идеальный… тот самый… долгожданный… единственный. Люблю! Самый-самый… мой… ты же мой?
Целуя мою дорогую девочку в ответ, я успокаивал как мог.
Ну, выходило не сильно внятно, зато эмоционально.
Весьма.
— Твой… твой… только твой, Любушка. Моя любимая девочка… бесценная… родная… нужная… любимая…
Ну, пока мы судорожно споласкивались под душем, жадно лаская друг друга, от признаний и кипящих в нас эмоций, воздух вокруг загустел и начал явно потрескивать.
— Идем, идем, любимая… тут скользко, а я несколько того… могу перестараться… боюсь тебя напугать… — подхватил свое сокровище и вынес в комнату, завернутое в одно лишь полотенце.
— Ки-и-ир… люблю тебя-я-я! — выдохнула мне в губы малышка, когда я, отбросив влажную ткань, прижал ее к постели собой.
От Любиной сладости, восторга и желания, башку вело и прилично. Захлебываясь собственной, кипящей в венах, страстью, успевал лишь целовать и покусывать нежную шейку, ласкать и гладить всю мою крошку. А когда она притянула меня к себе обеими руками, обхватив за плечи… сорвался.
Просто больше не мог ждать.
— Люблю тебя… только… тебя, — выдохнул в распахнувшиеся в стоне губы, погружаясь в ее влажность и жар, присваивая малышку себе.