Лицо Стандхафта выглядело так, будто его вырезали из камня, но он коротким кивком принял слова мужчины.
Следующим, что неудивительно, докладывал Заудерн. Второй старик выглядел немного неустойчиво, когда проходил мимо Штольца, оглядывая сидящих вокруг. Когда один из помощников бургомистра предложил ему стул, он просто отмахнулся.
— Я велел своим парням просмотреть оставшиеся модели, — обратился он в первую очередь ко мне, и по мере того как говорил, дрожь в его руках начала исчезать. — Большинство участников даже не потрудились начать ремонт или внести улучшения так скоро после турнира. В идеальном состоянии только один-два голема – прототипы, которые на фестивале даже не выставляли, — объяснил он, не отводя от меня глаз. — Может быть… пятую часть удастся починить настолько, чтобы они работали хоть… в какой-то мере. Если почти все старшие мастера гильдии останутся и займутся этим, — затем он улыбнулся; сухо, едва заметно. — Но я был бы признателен, если бы и ты нам помог, Альберт.
— А ваши мастера-зачарователи… согласятся на это? — спросил я после мгновения молчания. В конце концов, если они останутся чинить големов до последнего… то эвакуируются из города в лучшем случае за несколько часов до прибытия врага. А значит, если Аура победит, их догонят и перебьют без единого шанса на спасение.
— Штурмкам – наш дом, — просто ответил Заудерн. В его голосе не было ни злости, ни упрямого вызова, только убеждённость. — Большинство из нас никогда и представить не могло, что нам придётся за него сражаться… или что мы вообще сможем за него дать бой. Но здесь и сейчас мы вдруг можем. Старики, что бегут и оставляют вместо себя умирать наших молодых и самых ярких… так себе оно выглядело бы, тебе не кажется? — спросил он меня, и привычной ворчливости в его тоне не было, лишь тень веселья за каждым словом.
Я замер, не зная, как ответить этому человеку.
Это было публичное место для обсуждений, наш собственный чрезвычайный «штабной шатёр». Не место для сентиментальных просьб. И всё же мне хотелось сказать Заудерну, что уж ему-то, по крайней мере, следует покинуть город.
Если бы он ушёл с одной из групп беженцев, ему, вероятно, нашли бы место в повозке. Но если он попытается уйти за несколько часов до вторжения, такой роскоши уже не будет, а он был слишком стар, чтобы проделать путь верхом, не говоря уже о том, чтобы идти на своих двоих.
Остаться сражаться тоже означало самоубийство.
Но говорить всё это здесь и сейчас было бы неправильно, и я неохотно понимал, что должен попытаться убедить его позже, наедине. Даже если распознавание закономерностей почему-то уже подсказывало мне: он не послушает.