— Не о том. Дело есть… — взяв телефон в руки, Пальчиков подошёл к двери.
Приоткрыв её, он выглянул в коридор, проверил, чтобы никого поблизости не было, благо провод от телефона это позволял сделать. Вернувшись в кресло, Пальчиков продолжил разговор.
Он то и дело шевелил пальцами на свободной руке, будто бы представляя, как пересчитывает деньги. Зелёные купюры из той пачки.
— Понял тебя. Делюга фартовая. Говоришь, у деда уже нет никого? И сердечко шалит? — спрашивал его тем временем друг детства Пальчикова, Костя Королёв.
Теперь он бандит, но такой — мелкий, которого, если что, можно и кинуть. На это и рассчитывал Пальчиков, который имел выход на куда более серьёзных людей. Но с серьёзными нужно делиться.
Знакомых улиц я почти не видел от злости и растерянности. Когда и почему мы свернули не туда? Куда же делась национальная гордость? Перестали быть советскими, но всё ещё никак не станем русскими… За сто лет две империи угробили.
Если потеряем идентичность, то просто растворимся, станем биомассой. Человек, не помнящий своего родства, — это не человек. Ведь мы, род людской, отделились от животного мира именно тем, что смогли наладить передачу собственного опыта: тысячелетиями учились делать малое и передавали эти знания своим детям.
И только в этом первопричина появления цивилизации. И вот сейчас я отчётливо вижу: у нас отнимают цивилизацию — коверкают историческую память, делают нас виноватыми в том, чего мы даже не думали совершать, замещают наше прошлое своим.
— Того и гляди, американцы будут рассказывать, как они в одиночку победили нацистскую Германию, — усмехнулся я, открывая замок своих царских хором. — И что ядерную бомбу СССР на Японию скинул.
Когда-то, было дело, меня даже упрекали, что я богато живу. Это как раз после того, как умер мой отец, бывший известным в Советском Союзе литератором, пробовали меня на зуб. Но только кариес себе заработали. Этот, что рекламируют по телевизору бес памяти. Причём зачастую упрекали-то те, у кого были квартиры, может, и чуть поменьше, но шкафы и сундуки — уж точно толще.
Разувшись в коридоре, я бережно повесил костюм-тройку на вешалку и, надев свои потёртые, но такие родные тапки, направился на кухню.
Рука дёрнулась к турке — уж очень я люблю кофе.
— Хлясь! — тут же ударил я по правой руке.
— Нельзя. Сердце, — со вселенской скорбью в голосе вслух сказал я, одёргивая себя.
Открыл угловую створку кухни и со вздохом разочарования достал корвалол. К сожалению, но сегодня это мой главный напиток.
Набрал из-под крана воды. Сорок капель накапал в граненый стакан. После, морщась, словно пил отраву, хотя на вкус так оно и было, залпом влил в себя неприятно пахнущую жидкость. Не люблю запах больницы и вообще медицины. Кажется, что именно так пахнет старуха с косой.