— Ольха моя, — прервал воспоминания тихий голос.
Мама была совсем рядом. Сидела в мягком, глубоком кресле, придвинутом почти вплотную к изголовью моей постели. От сгиба её руки тянулась к капельнице ещё одна тонкая трубка. Одета Айли была в халат — светлый и лёгкий, вышитый вручную цветами и птицами. В распахнутом вороте можно было разглядеть стянувшие грудь бинты.
Я задрожала. Издала какой-то невнятный, булькающий звук.
— Всё в порядке, Ольха моя.
Мама что-то подкрутила, аккуратно вынула из своей вены иглу, закрепила на штативе. Затем освободила и мою руку тоже. Присела рядом, на край постели. Обняла меня.
— Всё хорошо.
Очень хотелось прижаться, обнять посильнее. Но с такой раной наверно нельзя. Я заставила себя касаться её бережно и осторожно. Чуть отстранилась, окинула взглядом.
Мама нашла время вымыться. Под ногтями, на коже, в прядях волос не было больше хлопьев запёкшейся крови. Светлые кудри свободно текли по плечам, по спине, в кои-то веки свободные от тугого плена причёски. В падающих из окна лучах солнца волосы сияли, точно сказочный ореол, превращали Айли в нечто нереальное, потустороннее.
На лице её змеился рисунок, чем-то похожий на роспись хной: строгая цепочка рун спускалась по щеке от левого глаза до самого подбородка. Ещё узоры, словно выжженные вязью круги: на висках, на шее, поверх ключиц. Мама чуть шевельнулась, и один из орнаментов будто бы полыхнул. Зашипел, но без звука, а над кожей поднялся невидимый дым.
От тела Айли — нет, скорее, от покрывавших это тело узоров — дохнуло волной ароматов. Похоже было на запах в том магазинчике, где продавец ставила иногда палочку благовоний, но тоньше и с нотками дегтя и горечи. Словно подожгли где-то рядом стебель пряной травы.
Запах этот показался знакомым. Айли часто благоухала чем-то похожим — но так было не всегда. В самых ранних моих, детских воспоминаниях мама пахла иначе. Горько-травный аромат появился, когда она начала пропадать. Отстраняться от нас, исчезать на недели и месяцы. Потом возвращалась, говорила уклончиво, двигалась осторожно. И пахло от неё — вот так. Горящими прямо на коже плетениями от неё пахло. Судя по всему, исцеляющими.
Моя мама раз за разом уходила туда, в этот свой жуткий, безжалостный мир. Её раз за разом там ранили. Она возвращалась к нам, чтобы зализать раны. И уходила опять.
Я зажмурилась, не зная, что делать теперь с этим знанием. Как вообще дальше жить с тем, что с нами случилась.
— Всё в порядке, душа моя, будь покойна. Ты в безопасности.
Ну, раз в безопасности…
— Мама, что это было? Почему ты была… такой? Прозрачной?