— Я НЕ МОГУ! Я НЕ МОГУ! Я НЕ МОГУ!!!
Я не договариваю. Потому что в груди вдруг становится туго. Слишком туго. Будто бетонная плита легла на рёбра, придавила, лишила воздуха, а за ней и жизни. Я хватаюсь за горло. Воздуха нет. Я пытаюсь вдохнуть, но горло сомкнулось.
Мир кружится. Пол уходит из-под ног, становится зыбким, ненадёжным и опасным. В ушах — высокочастотный свист, который заглушает всё. В глазах — тьма по краям. Туннельное зрение. Я хватаюсь за горло сильнее. Пальцы оставляют синяки, но мне всё равно.
— Кто… кто теперь… Кто будет… меня держать…
Потому что Люк всегда держал. Он единственный знал. Он понимал, как я теряюсь в мыслях, как они кружатся, как перескакивают, как не дают покоя. Как мне нужно его «стой». Его «всё хорошо». Его взгляд, чтобы вернуться на землю. Чтобы заземлиться, остановиться и начать дышать. А теперь — ничего. Пустота. Холодный космос, в котором нет гравитации и нет его.
— Эстер, дыши! — Хейг, папа Люка, опускается рядом. Его руки тянутся ко мне.
Но тело не слушается. Мысли мечутся, как пойманные птицы, бьются о череп изнутри, не находят выхода: он уехал он уехал он уехал он уехал он не сказал он не сказал он не сказал он не сказал, а что, если он не вернётся? а что, если он забудет меня? а что, если он найдёт кого-то, кто не кричит, не путается, не роняет всё, что трогает, не требует, чтобы его якорили каждую секунду, кто не нуждается в нём так, как я?
— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — визжу, отползая назад, спиной чувствую холод стены, единственную опору в этом рушащемся мире. — Вы все молчали! Вы все позволили ему уйти! Вы все знали и молчали! А я… я даже не поняла… я думала… я думала, он вернётся… я думала, он всегда возвращается…
Я не говорю, что он поцеловал меня перед отъездом. Я не скажу этого никогда. Это — наше. Даже если оно больше не наше. Даже если он ушёл, не оглянувшись. Этот поцелуй горит на губах как последняя связь.
Тело трясётся. Конвульсивно и непроизвольно. Я не могу остановить дрожь, не могу контролировать своё тело, не могу собрать себя воедино. Слёзы льются рекой, размывая макияж, затуманивая взгляд, но я не плачу. Я рву себя изнутри.
Я не называю его братом. Он никогда не был мне братом. Он был… всем.
— Я не могу без него… — шепчу. — Я не умею… я не знаю как…
Я сворачиваюсь в комок и плачу без звука, потому что внутри уже нет сил даже на крик. Ужасный, бесконечный вопрос, который кружится, кружится, кружится: почему?